Историософская ирония и убийственное разоблачение идеи особого призвания России: взгляд Э.Ю. Соловьёва на послереволюционную поэзию М. Волошина
Т.А. Кошемчук
В статье проводится критический анализ понимания Э. Ю. Соловьёвым волошинских послереволюционных стихотворений. Показывается, что обнаруженная критиком противоречивость взглядов Волошина на особую миссию России не соответствует реальности. Тем более отсутствует в стихах и намерениях Волошина ироническое разоблачение идеи особого предназначения России в истории. В противопоставлении к точке зрения Э. Ю. Соловьёва выявляется волошинская историософская концепция в соположении его стихотворений, последовательно раскрывающих трагическое революционное настоящее в полярностях проявлений народной души и предустановленное будущее, пророчески Волошиным созерцаемое как Славия, как торжество духовной культуры. Путь к нему -- вся трагическая история России, и поэт в отношении родины не ироник, как утверждает Соловьёв, но его позиция -- готовность всецело разделить судьбу родины и благословляющая любовь к ней на всех ее путях.
Ключевые слова: М. Волошин, стихи о революции, пророчество, историософия, ирония.
Т. А. Koshemchuk
HISTORIOSOPHICAL IRONY AND KILLING EXPOSURE OF THE IDEA OF A SPECIAL RUSSIAN MISSION: E. SOLOVJOVS VIEW ON THE POST-REVOLUTIONARYM. VOLOSHIN' POETRY
The article provides a critical analysis of the E. Y. Solovyov's understanding of Voloshin's post-revolutionary poems. It is shown that the inconsistency of Voloshin's views on the special mission of Russia revealed by the critic does not correspond to reality. And even more the ironic disclosure of the idea of Russia's special purpose in history -- there is no such an intention in Voloshin's poems. In opposition to the point of view of Solovyov in the article the growth of Voloshin's historiosophical conception is shown as it is given in his poems. They are consistently revealing the tragic revolutionary present in the polarity of the manifestations of the soul of Russia and the predetermined future, prophetically contemplated by Voloshin as Slavia, the triumph of spiritual culture. The path to this future is the tragic history of Russia, and the poet is not ironic about Russia, as Solovyov claims, but his position is the complete readiness to share the fate of the Motherland and blessing love for it in all its ways.
Keywords: M. Voloshin, poems about revolution, prophecy, historiosophy, irony.
В статье «“Благослови свой синий окоем”. Космоперсонализм и историософская ирония Максимилиана Волошина» ее автор, философ Э. Ю. Соловьёв, воззвал к читателю с предложением проверить изложенную им гипотезу -- свой взгляд на стихи Волошина о России, сущность которого дана им в словах «историософская ирония» и «убийственное разоблачение» идеи особой миссии России. Эта гипотеза Э. Ю. Соловьёва, изложенная во второй части его статьи, звучит как резкое, ироническое, высокомерное переосмысление утвердившегося в последние десятилетия понимания значительной и глубокой роли Волошина и его стихотворений в революционное время -- после советских десятилетий высокомерного же, с советских позиций, третирования поэта как не понявшего сущность революции или как врага революции. Соловьевская гипотеза эффектна и затейлива: Волошин, неведомо для себя, дал окончательную профанацию идеи будущего России. Философ-критик предложил ее проверить? Что ж, прямо говоря: гипотеза представляется легко опровержимой: достаточно перечитать стихотворения Волошина о революции. (О первой части статьи Э. Ю. Соловьёва, т. е. о приписанном Волошину космоперсонализме, речи здесь не идет.)
Названная статья была включена мною в антологию «Максимилиан Волошин: pro et contra», и совсем не потому, что я соглашаюсь с ее мыслями, но в силу ее характерности. Философы как литературные критики вообще моя давняя тема: пишут ли о Тютчеве, Фете или Волошине -- они обычно не удостаивают поэта прочтения его текстов, тем более в полном объеме, но, вероятно по праву профессиональных мастеров мысли, маркируют поэтическое творчество философским ярлыком (пантеизм, агностицизм, антиперсонализм и проч.), опираясь на произвольно подобранные тексты. Но стихотворения поэта не главы трактата, а летопись внутренних переживаний мира, так что каждое восполняет общую картину, разворачивает, расцвечивает ее, и мир поэтов-мыслителей сложен, многогранен, антиномичен, синтетичен... А сборник стихотворений дает цельную поэтическую концепцию души и мира, души поэта в мире, и в общей картине можно проследить лейтмотивные линии, порой сталкивающиеся, ибо живые, развивающиеся, пульсирующие от стихотворения к стихотворению; можно найти в них и кульминации, взлеты мысли, и порой симптомы угасания духа, даже разуверения, а также воздействия сопутствующих жизненных перипетий, и властный голос судьбы, и просто прихотливую смену душевных настроев. Впрочем, последнее совсем не относится к Волошину послереволюционных лет: его стихотворные молитвы и медитации о России тщательно продуманы, и мысли о России выражены ясно и точно. И -- в последовательном движении поэтической концепции от раздела к разделу (символисты в особенности ценили это качество сборника -- быть единым и динамичным). В сотканной в результате картине стоит усмотреть и исходную религиозно-философскую канву, и созвучия с иными творцами, и первостепенно, без чего нет понимания, -- увидеть личные прозрения поэта, его новое творческое слово. И что делают с поэтами философы-критики? Порой творчество поэта становится для них лишь материалом для утверждения собственной концепции или (и) для опровержения лично не близкой.
Вот одна из основных идей статьи Э. Ю. Соловьёва о Волошине:
Осмелюсь утверждать следующее: никакая рациональная критика не была так убийственна для надрывно-диалектической модели особого призвания России, как поэтическая и одновременно театральная игра с этой моделью, проделанная Волошиным в стихах революционных и послереволюционных лет. На мой взгляд, поэзия позднего Волошина вообще может рассматриваться как сцена для иронической проверки историософских, прежде всего эсхатологических и пророческих идей. Другого поэтического опыта такого рода я не знаю. Это специфически русский вариант концепции и практики “homo ludens” [5, с. 436].
.. .Волошин в революционные годы проделывает театральную игру в стихах? Игру с моделью... надрывно-диалектической... особого призвания России? Ироническая и убийственная проверка этой идеи? Концепция и практика “homo ludens” у Волошина в годы революции? Всё это говорится всерьез и даже с некоторой, не без скрытой иронии, похвалой Волошину: как же «убийственно» разоблачил он идею особой миссии России!
Стоит текст Э. Ю. Соловьева прочитать -- в присутствии Волошина. Вот обращение к поэту философа-критика, если собрать его прямые оценки в статье, без единого преувеличения: «Максимилиан Александрович, Ваши пророчества экзистенциально и метафизически -- условны и незначимы! К тому же сугубо литературны. Все это Ваши игры, театральные приемы. Хуже, это Ваши, резко говоря, провирания! И вообще Вы лукавы, Вы циничны в Вашей мысли. И жизнь за Ваши пророчества Вы на кон не ставили. Ибо они у Вас постоянно меняются и отменяют друг друга по сути. Хорошо, правда, что Вы оставили эту надрывно-диалектическую модель особого призвания России в 1924 г. и обратились к более достойной жизненной философии».
Ответом Волошина можно счесть его слова, обращенные к М. Талю: «Ваши домыслы есть подтасовка.», «.я пишу четко и ясно, и надобно особо предвзятое мнение, чтобы вычитать в моих стихах то, что находите в них Вы» [3, с. 775].
Прежде всего о постыднейшем промахе критика: жизнь за Ваши пророчества Вы на кон не ставили. Ибо как раз жизнь в эти годы «Неопалимой купины» постоянно и осознанно ставилась Волошиным на кон -- ради спасения жизни тех, кто был захвачен схваткой, ради того, чтобы остановить уничтожающих друг друга. Т. е. и ради «пророчеств». Ведь это неразрывно: мысли поэта о России и его жизненная позиция; его деяния вырастают из его понимания; спасенные десятки и десятки жизней -- прямое следствие продуманных и утвержденных мыслей и неустанной воли к их осуществлению. Если понять и узреть опытно то, что в каждом Стеньке -- святой Серафим, то в комиссаре-убийце («зверем зверь» [1, с. 322]) можно обращаться именно к его светлому лику -- и достигать желаемого, останавливать кровопролитие. Без пророческого знания подвиг жизни Волошина был бы немыслим. А равного этому жизненному подвигу поэта, длительному, творимому в годах, просто нет: кто еще из поэтов или их критиков смог спасти десятки обреченных на смерть, часто вовсе неведомых ему людей? Вспомним к тому: каждое стихотворение в пору террора писалось как последнее: это КАК не сравнительное, но -- приравнивающее: на кон ставилась жизнь при написании каждого -- буквально -- стихотворения, ибо арест и расстрел могли последовать за каждым стихотворением. И ведь Э. Ю. Соловьёв это знает.
Далее о ряде подробностей в приведенной общей оценке. Вот сам вызов критика, своего рода введение, с которого начинается вторая часть его статьи, посвященная историософии и жизненной позиции Волошина, в восприятии критика, -- как игровой теории и практике:
Разрешите под этим углом зрения рассмотреть один из самых спорных, щепетильных и острых вопросов, а именно: как Волошин представлял себе судьбу России.
То, что я дальше собираюсь сказать, не кажется мне вполне достоверным. Скорее, это догадка, которую я предлагаю на суд и критику знатоков [5, с. 433].
«...на суд и критику знатоков». Знатоков? Можно и без этого весомого слова, просто я буду внимательно проверять волошинскими текстами те истолкования и оценки, которые предлагает критик, оговорив на всякий случай свою неполную в них уверенность, хотя далее тон статьи отнюдь не подтверждает наличия неуверенности.
«...под этим углом зрения.» -- пишет критик, что следует пояснить: речь идет о принципе игры, вес которого у Волошина чрезвычайно преувеличен, а суть искажена в статье Э. Ю. Соловьёва; «принцип игры» взят им из театральных статей Волошина и огрублен для понятности (так это объясняется): если дать на сцене нечто в предельном виде, то это нечто будет тем самым спародировано и обращено в противоположное. Этот театральный принцип безоговорочно перенесен критиком на поэзию, хотя у Волошина две области искусства обладают значимыми различиями, им подробно проговорено своеобразие театра и отличие его от словесного искусства. И в результате неразличения законов разных сфер, театра и поэзии, критик приходит к следующему: поэт написал о будущей миссии России -- и тем самым иронически исчерпал и спрофанировал эту идею, разоблачил ее. Но никогда Волошин не говорил, что выраженное в слове переживание тем самым пародируется или что написанное поэтом тем самым и отвергнуто им. Это звучит эффектно, но у Волошина этого нет. Эта неубедительная теория принадлежит Э. Ю. Соловьёву всецело. А если с этой точки зрения посмотреть на поэзию вообще, то получится картина всеобщего перепутывания: все ценности и все переживания, о которых пишут поэты, будут самим фактом их словесной выраженности -- иронически разоблачены ими, каждая мысль поэта будет опровергнута и превратится в свою противоположность, как только будет написано стихотворение. Что ни напишет поэт -- все станет ложью. Так можно выразить исходную мысль Э. Ю. Соловьёва в ее полной выраженности.
Но поэты не для этого пишут, чтобы опровергать и иронизировать. И нет у поэтического слова такого коварного саморазоблачающего свойства, уничтожающего поэзию в корне.
Еще одно попутное замечание: сколь часто говорящий о поэте выражается так: по Волошину..., с точки зрения Волошина... -- далее следует мысль, которой Волошин никогда не высказывал, но которая близка самому автору. Примеры подобного примысливания у Э. Ю. Соловьёва это, собственно, вся предваряющая концепция человека играющего: «.молодой Волошин убежден в том, что игрою мир спасется...» [5, с. 432], что фантазия «возможно, и есть самое чистое из ниспосланных нам внеземных, космических дарований» [5, с. 432]; «молодой Волошин обращался к миру с призывом “человек должен играть”, Волошин зрелый склоняется к императиву “человек не должен заигрываться”» [5, с. 432]. Волошин говорит «.об игре “второго порядка”, об игре с игрой, или о чистой иронии, которая позволяет человеку как бы извне, как бы из космических далей взглянуть даже на самую желательную, самую насущную свою фантазию и не сделаться ее экстатической куклой» [5, с. 432].
Ничего подобного Волошин НЕ говорил. Это не что иное, как мысли самого критика, собственные философские пристрастия, приписанные Волошину по весьма отдаленным созвучиям. Разве была у Волошина «утопия возрожденной детскости» [5, с. 432]? -- которая. «напоролась на страшную реальность эсхатологического и мессианского инфантилизма» [5, с. 432]? Это -- не о Волошине. Как и следующий фрагмент:
В годы революции Волошин использует этот прием для проигрывания (воспользовавшись едким словечком Достоевского, скажу резче: для поэтического «провирания») ряда галлюцинаторных идейных образований, которым -- это существенно! -- он в какой-то момент был искренне привержен сам [5, с. 433].
Такой задачи и, соответственно, приема -- используемого для проигрывания идей до их профанации, или же, как резко, т. е. бесцеремонно, выразился критик, для провирания, у Волошина не было. И миссия России, о которой он неотступно думал в те годы, осмыслялась им всерьез, логично и последовательно. Не стоит Волошину приписывать моментальную и беспорядочную смену идей и восприятие идей как галлюцинаторных образований. Он не играл в идеи, ибо знал кармическую ответственность за мысли и реальную силу идей в воздействии и на мир, и на судьбу мыслящего. Волошин серьезен и ответственен в мире своих мыслей -- и здесь сказалась школа антропософии. По той же причине ирония была ему совсем не присуща. Поневоле хочется поставить вопрос: что в мыслительном мире философа подталкивает видеть иронию там, где у поэта скорбная, трагическая серьезность? А ведь словечко авторитетно пущено в ход, «ирония» уже появляется в некоторых волошинских публикациях. Юмор же Волошина -- отдельная тема.