Пророчество во всех этих стихах было одно: Славия, итоговая победа. Но как, когда? Пророк не знает сроков -- это одна из волошинских мыслей. Видение будущего, эта имагинация не локализована на временной оси, но она как высший, сверхразумный источник знания дает поэту возможность говорить о Славии тоном полной убежденности.
Философ-критик, настаивая на противоречивости пророчеств, в завершение аналитической (это слово хочется поставить в иронические кавычки) части статьи запретил читателю вносить правки в данную им картину:
На мой взгляд, было бы серьезнейшей ошибкой как-то упорядочивать эти поэтические пророчества, сводя их к «общему знаменателю» или подразделяя на пробные и зрелые, выстраданные или подсказанные настроением. Все поэтические пророчества Волошина равноподлинны и равнозначны... [5, с. 434]
Конечно! Именно ТАК упорядочивать НЕ нужно. При внимательном чтении стихи сами, без нажима, выявляют стройное целое -- стихи поэта сопрягаются по высказанным в них СМЫСЛАМ и выраженным переживаниям. Разве все отмеченные стихи решают одну проблему -- исторического будущего и воскресения -- будет оно или не будет? Да, сказано о будущем -- в логически безупречном временном развороте: о будущей чаемой расплате нашего поколения, о близком историческом будущем народа-бунтовщика, о пророчески предначертанном будущем сожженной России -- Славии. Без единого противоречия в цельной концепции.
Далее в статье Э. Ю. Соловьёва следует оценка, фантазия на неподлинной основе, выводы из несуществующей картины:
Все поэтические пророчества Волошина равноподлинны и равнозначны, но именно потому, что в метафизическом и экзистенциальном смысле все они условны и незначимы. Не вызывает сомнений, что Волошин готов умереть за Россию и вместе с Россией при любой провиденциальной перспективе. Однако это еще вовсе не означает, будто сами эти перспективы (воскресения, Божьей кары, успокоения в новом рабско-монархическом порядке) он выбирает так, что на кон ставится жизнь («убейте, если мое прозрение ложно или хотя бы этически необоснованно») [5, с. 434].
Хорошо. Обратим сказанное на его автора. А сам автор статьи может сказать: «Убейте, если моя трактовка ложна или хотя бы этически, по отношению к поэту, не могущему ответить сейчас, -- этически необоснованна»?
Но продолжим -- перейдем к следующей мысли статьи: критик берется проверять волошинские идеи через гипотетическое восприятие Герцена и Вл. Соловьева и других, у которых в данном случае
мы находим надрывно-диалектическую версию особого исторического призвания России. Страна наша как раз потому предназначена к высочайшим и чистейшим историческим свершениям, что она отстала, не запятнана грехами западного прогресса и слишком давно пребывает в крайних несчастьях и «образе рабьем». Это верование чревато лукавством и вызывает критико-иронический ход мысли: если ты действительно так думаешь, признай, что тебе следовало бы любить и ценить Россию в самом ее убожестве. Поэт Волошин принимает на себя эту последовательность. В 1915 г. он пишет:
Люблю тебя побежденной,
Поруганной и в пыли...
Люблю тебя в лике рабьем,
Когда в тишине полей
Причитаешь голосом бабьим
Над трупами сыновей.
Сильна ты нездешней мерой,
Нездешней страстью чиста,
Неутоленною верой
Твои запеклись уста.
Приняли ли бы этот текст Герцен, Михайловский или Вл. Соловьёв? Думаю, что нет. Между тем это их стихии текст [5, с. 435].
Полагаю, что читатель уже увидел слабое место этого размышления, редуцирующего волошинскую мысль. Надо было бы сказать не об одном убожестве и рабстве, но о нераздельности его со святостью, со страданием, с чистотой, с верой. Я думаю, что Вл. Соловьёв сумел бы оценить эти мысли и саму любовь поэта.
Наконец, решающий ход критика. Вновь цитирую полностью:
Но этого мало, существуют и более внушительные акты свободного поэтического воображения. Если движение от убожества к торжеству есть действительное призвание России, значит, сам Бог хочет именно такого движения и все несчастья России суть не что иное, как Божья благодать. Волошин с цинической последовательностью реализует этот вывод в великолепном и жутком стихотворении «Благословенье». Бог в нем говорит:
Благословение моё как гром.
Любовь безжалостна и жжет огнем.
Я в милосердии неумолим.
Молитвы человеческие -- дым...<...>
Возможно ли, чтобы Герцен, Михайловский или Вл. Соловьёв приняли эту жестокую версию Бога-ироника? Приемлема ли она вообще для любого христиански гуманистического защитника особой миссии России? Думаю, нет. И вместе с тем версия эта с логической необходимостью предполагается упомянутой моделью российского призвания. Если история наша совершается по правилу «чем хуже, тем лучше», значит, русский Бог есть Бог манихейский, неотличимый от дьявола. -- «Здесь Родос, здесь прыгай!» [5, с. 435-436].
Эта цитата есть сплошь перепутывание, здесь точно попрыгал и порезвился дух лжи! Прочитаем этот ход мысли с необходимыми поправками и с учетом выведенного выше.
Волошинские мысли о предначертанном для России в стихотворении «Благословение» [1, с. 291-292] еще более головокружительны, они возводятся к кульминации: здесь говорит сам БОГ, ему предоставлено слово поэтом. Если двуединство греха и святости ведет Россию через трагедии к будущему исполнению новой духовной эпохи -- как это задумано свыше, то необходимо продолжить: ради этого все несчастья ее даны, по Божьей воле. Волошин последовательно и неизбежно влагает эту мысль в уста Бога в великолепном и жутком (как прекрасно выразился Э. Ю. Соловьёв [5, с. 435]) стихотворении «Благословенье». Бог в нем говорит России:
Благословение мое как гром!
Любовь безжалостна и жжет огнем.
Из избранных тебя избрал я, Русь!
И не помилую, не отступлюсь.
Ты -- лучшая! Пощады лучшим -- нет.
А из тебя, сожженный Мной народ,
Я ныне новый выплавляю род! [1, с. 291-292]
Если Герцен и Михайловский и не приняли бы эту идею, как и вообще идею Бога, то Вл. Соловьёв, думается, смог бы принять такого Бога -- ответственно
го за все происходящее в истории, Бога, не впервые отдающего Свое лучшее, в данном случае лучшее историческое творение, Россию, во власть всех бед, всех дьявольских сил, как бы ни молила она в своем слишком человеческом -- о благополучии, мире, спокойствии (это не ее удел)! Нужно переплавить ее темную стихию -- ДО КОНЦА, ибо она, Россия, -- лучшая, а пощады лучшим -- НЕТ, они выполняют неотменимую миссию. Так и о России: замыслено неизбежное торжество впереди, и оно дастся дорогой ценой, для этого нужен новый, выплавленный в страшных испытаниях род. Пусть Вл. Соловьёв не видел и грана подобных бед, что выпали на долю Волошину, но принять волошинскую мысль в ее доведении до логически неизбежной кульминации он бы смог. Это неизбежно и для нас, если мы хотим быть христианами (а не гуманистами). И лукавое усмотрение здесь правила «чем хуже, тем лучше» не оправдает нашей неготовности додумывать мысли всерьез. Русский БОГ может быть только БОГОМ, который не перекладывает на дьявола ответственности за все трагедии русской истории, но учит СВОЙ народ пониманию СВОИХ путей в истории -- и готовности, подобно Волошину (и волошинскому Иову), как бы лично ни было велико страдание, научиться, осмелиться, принять... помоги Господи! -- ответ на вопрос: «Таким мой мир приемлешь ли?» -- «Приемлю».
Заключение. Философ-критик высказывает свое личное и главное в конце -- в похвале Волошину за то, что он освободился после 1924 г. от своих пророчеств! Это ведь фактически не так: Волошин только и пишет далее, что о русской святости, да еще последнее -- о русской иконе, продолжая и развивая тему России. Но критику кажется, что поэт отказался от пророчеств, в которые играл раньше, и стал сторонником теории малых дел -- «достойнейшего философского воззрения» [5, с. 436] (по оценке критика), понял, что надо жить текущим днем и забыть об особой миссии России. Здесь Э. Ю. Соловьёв цитирует стихи из «Дома Поэта», ставшие названием его статьи, несущие основную, по его мнению, мысль -- урок нам: «Благослови свой синий окоем». Живи достойно и стоически малым, собой и вселенским достоинством своей личности! -- таковы проповедь критика и его воззвание к нашему времени. Это идеал именно критика, но не поэта: как же поэту жить малым, «служить. мирской локальности» [5, с. 436], если у него, согласно цитируемому стихотворению «Дом Поэта», неистощимая душа, всемирно насыщенная память, как у всей земли, если он несет в себе не фигурально, а реально «весь трепет жизни всех веков и рас» [2, с. 82], а значит ведь и России. Но философу угодно надменно иронизировать о трагических стихах поэта и о самой идее особой миссии России в истории, более того, примысливать поэту собственную «историософскую иронию». Замечу вскользь: опору он находит в отношении Бунина к Волошину. Последнее существенно как проблема: Бунин несет в себе и трагизм, и острое переживание полярных ликов России в ее истории, но два трагизма контрастны по духовной тональности: сенсуализму Бунина глубоко чужд спиритуализм Волошина. И здесь драматическое столкновение двух миров. Философ-критик же смотрит извне, сужая Волошина до малости собственной стоической теории.
И здесь уже можно высказать приблизительный ответ на начальный вопрос этой статьи -- о непонимании: философ несет в себе и строит свою философию -- и она есть то мутное стекло, сквозь которое он смотрит на мир и на поэзию, не видя не-своего, но из всего выстраивая аргументы в пользу своего. Вот и Волошина можно похвалить за то, что он, Волошин, СМОГ понять и принять ту именно жизненную философскую позицию, которую считает наилучшей и достойнейшей сам философ Эрих Юрьевич Соловьев.
Литература
соловьёв волошин стихотворение историософская концепция
1. Волошин М. А. Собр. соч. -- М.: Эллис Лак, 2003. -- Т. 1: Стихотворения и поэмы 1899-1926.
2. Волошин М. А. Собр. соч. -- М.: Эллис Лак, 2004. -- Т. 2: Стихотворения и поэмы 1891-1931.
3. Волошин М. А. Собр. соч. -- М.: Эллис Лак, 2013. -- Т. 12: Письма 1918-1924.
4. Свасьян К. А. Максимилиан Волошин // М. А. Волошин: pro et contra. Личность и идейно-художественное наследие М. А. Волошина в оценках отечественных пистелей, мыслителей, исследователей. Антология / сост. Т. А. Кошемчук. -- СПб.: ЦСО, 2017.
5. Соловьев Э. Ю. «БЛАГОСЛОВИ СВОЙ СИНИЙ ОКОЕМ». Космоперсонализм и историософская ирония Максимилиана Волошина // М. А. Волошин: pro et contra. Личность и идейно-художественное наследие М. А. Волошина в оценках отечественных пистелей, мыслителей, исследователей. Антология / сост. Т. А. Кошемчук. -- СПб.: ЦСО, 2017.