Историзация научного наблюдения в современных исследованиях науки
Баева Ангелина Викторовна
Баева Ангелина Викторовна младший научный сотрудник. Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова.
Данная статья посвящена одному из центральных сюжетов, рассматриваемых в проблемном поле современных исследований науки историзации научных практик. Предметом нашего исследования станет одна из эпистемических практик научное наблюдение. Историзация научного наблюдения в современных исследованиях науки оказывается возможной благодаря тому, что в поле науки начинают проблематизироваться материальные практики и социальные отношения. Наука больше не характеризуется только лишь пропозициональным порядком представлений: она представляет собой сборку связей и отношений между различными агентами сложно устроенной и разветвленной, но при этом скоординированной в определенной оптике и производящей в этой оптике целостность взгляда на конструируемый объект сети вещей, людей, практик. Эта новая оптика, делающая видимыми сами материальные рутинные практики, по-новому ставит перед исследователями науки задачу понять, каким образом работать с гетерогенным и исторически изменчивым полем практик и различных «способов делать науку». В этой связи происходит переосмысление само собой разумеющихся эпистемических категорий, одной из которых оказывается научное наблюдение. В качестве эпистемического жанра и научной практики наблюдение начинает оформляться сравнительно поздно только в XVII в., когда происходит усложнение и умножение практик производства визуальных образов, делающих абстрактное конкретным, невидимое видимым. Историзировать научное наблюдение значит показать, каким образом оно стало само собой разумеющейся эпистемической категорией и неотъемлемой научной функцией. Научное наблюдение может быть историзировано как набор практик, которые возникли и повсеместно распространились в конкретный исторический период времени, с одной стороны, как практики производства, координации, представления и способов описания данных наблюдений, а с другой как практики производства «научных самостей» в качестве инстанций наблюдения. В данной статье предпринимается попытка показать, что наблюдение как практика и исторически варьируемый объект науки характеризуется, с одной стороны, производством «видимостей», а с другой «самостей».
Ключевые слова: наблюдение, практика, исторический объект, исследования науки, объективность, дисциплина, наблюдатель, научная самость
HISTORIZATION OF SCIENTIFIC OBSERVATION IN MODERN SCIENTIFIC RESEARCHES. Angelina V. Baeva junior research fellow. Lomonosov Moscow State University.
This article is devoted to historization of scientific practices as one of the central points in problem field of modern science studies. The subject of our article is scientific observation as one of the epistemic practices. Historization of scientific observation in modern scientific studies is possible, because of material practices and social relations begin to problematize in the scientific field. Science is no longer characterized only by a propositional order of representations. It is an assemblage of connections and relations between different agents and network of things, people and practices. This network is complexly arranged and branched, but in the same time it is coordinated in a certain optics and it is producing the visual closure to constructed object. This new optics, that makes visible the material and routine practices, puts in a new way the task to understand, how to work with heterogeneous and historically changeable field of practices and different “ways to do science”. There is a rethinking of the self-evident epistemic categories and particularly scientific observation. As an epistemic genre and scientific practice observation begins to take shape relatively late only in the XVII century, when there is a complication and multiplication of practices of production of the visual images, that are making concrete from abstract and visible from invisible. To historicize scientific observation is to show how it has become a self-evident epistemic category and an integral scientific function. Scientific observation can be historicized as a set of practices that emerged and spread throughout a particular historical period, on the one hand, as practices of production, coordination, presentation and description of observational data. And on the other hand, it can be historicized as practices of production of “scientific self” as instances of observation. This article attempts to show that observation as a practice and as historically varied object of science is characterized, on the one hand, by the production of “that is visible” and, on the other hand, by “scientific self”.
Keywords: observation, practice, historical object, science studies, objectivity, discipline, observer, scientific self
Введение
Наблюдение, традиционно сопрягаемое с научным знанием и понимаемое как целенаправленное восприятие, призванное устанавливать достоверное и объективное соответствие между тем, что наблюдаемо и его идеальным образом, является одной из важнейших функций и неотъемлемых характеристик науки. И в силу своей привычности и повсеместной распространенности среди научных дисциплин оно, будучи рутинной научной практикой, не проблематизировалось и не становилось объектом исследований. В аристотелевской традиции наблюдение было формой естественного созерцания событий без постороннего вмешательства и установления контроля над природой. Однако в условиях современных исследований науки материальные рутинные практики становятся таким же предметом наблюдения, как и то, для чего они служили фоном и ускользали от внимания «из-за своей погруженности в практику, скромности, распространенности и близости рукам и глазам» [Латур Б., 2017, с. 99]. Социально-исторический поворот в исследованиях науки позволил по-новому поставить вопрос о производстве знания, исходя из радикально нового эмпирического режима его производства: «исследовать знание все чаще означает работать с нечеткими динамическими множествами элементов (в принципе остающимися гетерогенными, т.е. принадлежащими к логически различным классам и имеющими различный генезис), находящихся в сложных (как правило, нелинейных) и исторически варьирующихся отношениях координации» [Гавриленко, 2017, с. 23]. Историзировать наблюдение значит показать, как совершенствовалось и расширялось пространство непропозициональных форм представления знания: практик наблюдения и записи, фактических режимов представления данных и режимов визуализации. Это, помимо прочего, значит также показать, как наблюдение стало само собой разумеющейся эпистемической категорией, стало признаваться и культивироваться в качестве существенной и неотъемлемой функции научного знания.
Современные исследования науки имеют дело с целой сетью непропозициональных форм связей и отношений, различных способов делать науку. В результате расширения поля научных практик, усложнения техник визуализации и умножения объектов наблюдения в течение XVII-XVIII вв. научное наблюдение подвергается теоретическому переосмыслению: «оно практиковалось, распространялось и прославлялось с подобным миссионерству энтузиазмом по мере того, как его приверженцы создавали подлинную империю наблюдения» [Daston, 2011, p. 83]. Термин «империя наблюдения», предлагаемый Дастон Л., подчеркивает двойственную природу наблюдения как научной практики, а именно тот факт, что в эту эпоху наблюдение оказывается не только эпистемически, но и политически нагруженным На эту двойственность указывает в своей статье Гавриленко С.М.: «Во-первых, империя наблюдения это констатация, с одной стороны, экстенсивного (в том числе пространственного) расширения практик наблюдения, практик, переводящих невидимое в видимое, ускользающее в постоянное, абстрактное в конкретное <...>, с другой стороны, их радикальной интенсификации и усложнения появления новых техник и инструментов наблюдения (телескопа, микроскопа, барометра, термометра, записных книжек, журналов наблюдения, таблиц данных и прочее) и новых текстуальных и визуальных форматов репрезентации (ботанической и анатомической иллюстрации, синоптических карт, отчетов о наблюдении, опросников и т.д.). <...> Во-вторых, империя наблюдения это утверждение о том, что практики наблюдения оказываются встроены в политико-экономические режимы и, находясь с ними в сложных отношениях взаимной координации и взаимного подкрепления, становятся их конститутивным элементом» [Гавриленко, 2018, с. 86-87].. Историзировать научное наблюдение как концепт и практику значит не только проследить, как распространялись и усложнялись практики наблюдения в XVII-XVIII вв., но также обратиться к социально-экономическому дискурсу формирующейся риторики науки Нового времени: социальным институтам, процедурам контроля научной самости и дисциплинарному надзору. Оформляясь как эпистемический жанр, наблюдение характеризуется, с одной стороны, практикой координации, представления и способов описания данных наблюдений в условиях умножения объектов и усложнения инструментов и техник, а с другой дискурсивной нагруженностью, задающей определенную оптику наблюдателя как инстанции производства того, что доступно его дисциплинированному взгляду. Иными словами, наблюдение как научная практика и исторический объект определяется через создание, с одной стороны, «видимостей», а с другой «самостей».
Наблюдение как практика производства «видимостей»
Несмотря на долгую и уходящую в глубь веков историю наблюдения, в качестве эпистемического жанра оно начинает оформляться только в начале XVII в. [Daston, 2011, p. 81] И хотя уже в Античности наблюдение играло важную роль для составления представления о картине мира, тем не менее оно не было оформлено в полноценную научную практику, будучи лишь приложением к расчетам. До конца XV в. наблюдения были ситуативными и носили случайный характер, а результаты таких наблюдений не были самоцелью, оставаясь лишь служащими для других целей пометками на полях. Наблюдение было «маргинальным» и слишком неформальным для средневекового ученого занятием, чтобы быть оформленным в специфический эпистемический жанр [Park, 2011, p. 37]. Но с конца XV в. практика наблюдения развивалась беспрецедентными темпами в области астрономии, астрологии и астрометеорологии, а также в медицине, алхимии, естественной истории. И уже к середине XVI в. материал наблюдений из вспомогательного и «маргинального» выдвигается на первый план, а записная книжка становится неотъемлемым инструментом стандартизированного наблюдения [Pomata, 2011, p. 54]. Начиная с XVI в. ботанические изображения характеризовались тем, что представляли универсализированное и типичное. Такие изображения не отражали реальность в том виде, в каком она была представлена в повседневном опыте и каждом конкретно взятом образце, однако требовали особого мастерства и умения стандартизировать и универсализировать объекты наблюдения [Daston, 2008, p. 103]. Так, например, в первом каталоге «Королевского сада», вышедшем в 1636 г., содержится более 1800 образцов растений, что свидетельствовало о трудностях таксономической классификации, нуждающейся в тщательной проработке. Это привело, в конечном счете, к созданию К. Линнеем классификации, не допускающей наложений [Деар, Шейпин, 2015, с. 220]. Теоретическое переосмысление наблюдения как научного жанра было связано с тем, что внимание и взгляд ученого все больше начали смещаться от анонимных типологизированных объектов в сторону индивидуальных и единичных случаев Этот процесс более подробно рассматривается П. Галисоном и Л. Дастон в главе «Рисунок против фотографии» в книге «Объективность»: описанные авторами примеры призваны продемонстрировать читателю различие в практиках создания изображений для научных атласов и в более широком смысле контекст борьбы вокруг идеалов объективности как научной ценности, основывающейся на «правильном» способе видеть объект наблюдения [Галисон, Дастон, 2018].. В это время наблюдение не просто оформляется как эпистемический жанр, распространяясь и как слово, и как практика на многие дисциплины в области естественных и гуманитарных наук, но и концептуализируется в качестве основного метода получения знания. И в этом повсеместном распространении наблюдения в конкретный отдельно взятый исторический период немаловажную и даже ключевую роль сыграла эпоха географических открытий, в частности, оказавшая влияние на систематизацию и классификацию ботанических коллекций. Во многом это было связано с тем, что сама система классификации претерпела к тому времени значительные изменения. Естественнонаучное знание стало ориентироваться не на наблюдение, а на сбор и составление коллекций различных образцов Так, например, в Италии в XVI в. ботаники (в частности, Альдрованди) стали не просто описывать, но целенаправленно собирать действительные образцы растений [Деар, Шейпин, 2015, с. 220]., что потребовало и создания новой классификации растений с универсальными и общеупотребимыми именами.
Способы накопления, стандартизации и визуализации собираемых данных наряду с появлением и широким распространением в то же время новых техник и инструментов наблюдения определяли способы, которыми наблюдение как научная практика, с одной стороны, создавало свои новые рабочие объекты, а с другой предъявляло себя в качестве нового эпистемического жанра и как следствие определяло оптику «правильного» видения [Galison, 2008, p. 120]. Еще начиная с Античности математические науки нуждались в специальном инструментарии для наблюдения естественного поведения вещей, которое было неочевидным в повседневном опыте: «астрономия употребляла специальные измерительные инструменты, позволявшие рассчитать точное положение небесного тела на небосводе (так было до самого появления в XVII в. телескопа, настоящего вооружения для глаза). Оптика (в тогдашнем понимании содержания этой науки) использовала специальные приспособления для измерения углов при отражении и преломлении» [Деар, Шейпин, 2015, с. 230]. Действительно, большинство объектов науки стали «видимыми» благодаря специальным техническим инструментам: телескоп, микроскоп, фотокамера и множество других оптических средств не просто вывели наблюдение на качественно новый уровень, но и обеспечили науку новым взглядом на одну из основных характеристик научного знания объективность, которая, будучи практикуемой, становилась предметом споров в выборе «правильного» способа видения. Средства визуализации, применяемые в XVI-XVII вв., изменили науку и сделали ее по-настоящему прорывной. Революция знания, произошедшая в эту эпоху, не имела аналогов в истории. Это время становления современной науки характеризуется не столько новым типом мышления, сколько новым чувственным восприятием действительности, которое находит выражение в научной революции XVII в. Время становления новой науки, как его определяет Д. Вуттон, очерчивается периодом с 1572 (когда Т. Браге увидел на небе вспышку сверхновой звезды) по 1704 г. (когда И. Ньютон опубликовал свой труд «Оптика», где продемонстрировал новый взгляд на природу цвета) До этого времени лишь астрономия, оперировавшая сложными теориями с опорой на большой массив фактов, была близка к тому, что мы можем назвать «наукой» в современном понимании [Вуттон, 2018, с. 332-333].. Наблюдение стало, с одной стороны, ключом к пониманию научной практики, а с другой фундаментальной формой организации научного знания. Наряду с территориальной экспансией в XVII в. совершается интеллектуальный и научный прорыв, который по-новому организует действительность Формализованное в институциях (в основном университетах) европейское знание начиная с XVI в. делало акцент на «отвлеченном понимании, достигаемом через созерцание»: при этом требования, предъявляемые к знанию, были опосредованы институтами и, прежде всего, Церковью. В это время география распространения и влияние европейской науки на других частях света разворачиваются в ранее не известном истории масштабе. «Ценность знания стала постепенно смещаться в сторону тех видов знания, которые могут упорядочить весь мир как стоящий вокруг Европы (география и естественная история) и позволят с меньшими издержками достигать отдаленных частей света, устанавливая там свое материальное и культурное господство (сюда входят не только навигация и механика, но и, скажем, математические алгоритмы Маттео Риччи, произведшие такое впечатление на китайский двор). Подъем бэконианской риторики полезности в XVII в. происходил в теснейшей связи с ростом богатства государства, тем самым отражая коренные изменения в европейской жизни» [Деар, Шейпин, 2015, с. 286].. Это прорыв имел в своем основании, прежде всего, математические и каталогизирующие процедуры, которыми было переопределено пространство европейской научной культуры. «Знание как» стало наряду со «знанием почему» одной из форм научного знания, но при этом еще и формой организации опыта и подчинения мира.