Король фельетона, главный редактор журнала «Сатирикон» Аркадий Аверченко посмеялся над избыточной славой Андреева, созданной прессой, в фельетоне «Проклятие»: в обеих столицах мечутся интервьюеры, желая знать об отношении Андреева к Мессинскому землетрясению, к великому старцу Льву Толстому, к прославленному бельгийцу Морису Метерлинку... Измученный назойливым вниманием газетчиков Петербурга, Андреев инкогнито бежит в Москву в надежде укрыться и отдохнуть. Все напрасно: московские барышни, узнав своего кумира, бесцеремонно его разглядывают и обсуждают; в газетах он встречает репортажи о своих путешествиях, которых не совершал, и собственные суждения о стихах поэтов, которых не читал. Отчаяние гонит несчастного в кинематограф, где «крутят» сенсационную ленту «Леонид Андреев у себя на даче». Андреев отваживается на обратный путь, о чем намеревается известить жену, но на почте его ждет новый удар: ему предлагают свежий выпуск почтовой открытки с изображением портрета. Леонида Андреева [5, с. 481-482].
Именно СМИ выстраивали практически всем произведениям Андреева в пору его славы развернутую РЯ-кампанию по классическим законам современного рекламного рынка: сначала сообщалось о творческом замысле, потом появлялась информация о работе над произведением, затем неоднократно, с перепечаткой в провинциальных газетах, анонсировалось его содержание и т. д. В качестве примера можно привести предысторию издания одного из самых знаменитых произведений Андреева «Рассказа о семи повешенных». Еще до его публикации (в майской книжке альманаха «Шиповник» за 1908 г.) в столичной и провинциальной прессе появляются сообщения о работе Андреева над новым произведением, которое именуется то «Казни», то «Семь повешенных». Так, газеты «Русь» и «Последние новости» от 10 (24) марта информировали: «Леонид Андреев в настоящее время занят отделкой только что набросанного им рассказа „Казни“, в котором он в реалистических тонах дает психологию людей перед казнью» Возбуждал читательский интерес и язвительный комментарий черносотенного «Русского знамени»: «Известный своими богохульными сочинениями писатель Л. Андреев <...> „занят отделкой новой повести“. <...> Проверка душевных ощущений человекоубийц, грабителей и других насильников. Жаль, что в этом рассказе не фигурируют лица, убитые этими «приговоренными к смерти политическими и ссыльными. <...> Такие рассказы не с руки Андреевым, и такой товар не котируется на „освободительном“ рынке». В конце марта газеты сообщили о завершении работы и дали оценки, предваряющие прием произведения читательской аудиторией: «Лица, имевшие возможность познакомиться с рукописью, говорят, что по силе впечатления повесть Леонида Андреева значительно выше «Казни Тропмана» Тургенева и «Последних дней осужденного» Виктора Гюго. Наконец, в апреле появляется информация о печатании повести в ближайшем номере альманаха «Шиповник».
Кроме того, еще до публикации Андреев неоднократно выступал с «Рассказом» на литературных чтениях. Впервые он был прочитан 5 апреля 1908 г. на петербургской квартире Андреева на Каменноостровском проспекте, о чем тут же проинформировали газеты, дав целый спектр положительных отзывов авторитетных слушателей. Вторичное чтение состоялось в Орле, где общественность города устроила вечер в честь десятилетнего юбилея творческой деятельности своего земляка.
Затем состоялось чтение в Ялте в узком кругу литераторов. Каждое из этих событий становилось предметом газетных сообщений, содержавших восторженные оценки. Позднее правая печать с негодованием (но вполне справедливо) писала о широкой рекламной кампании, предшествовавшей появлению «Рассказа о семи повешенных».
Но есть и другая сторона проблемы. В научной литературе справедливо отмечено, что «репутация непосредственно зависит от требований времени и предпочтений публики» [7], этим временем обусловленных. Сама специфика андреевского творчества сыграла важнейшую роль в формировании его литературной репутации. Современники высоко ценили его творчество за острое чувство времени -- катастрофического и эсхатологического, считая его книги выражением настроений эпохи. Так, один из «младших символистов» Г. Чулков утверждал: «Личность Андреева определительна для своей эпохи. <...> Была в Андрееве какая-то обреченность, какая-то гибель. Он был одним из немногих русских скитальцев <...> сыном своего времени <...> весь в предчувствии катастрофы» [9, с. 484].
Кроме того, Андреев стоял у истоков создания типа текстов, позднее названных У. Эко «открытым произведением», которое, представая «как форма, завершенная и замкнутая в своем строго выверенном совершенстве», предоставляет «возможности толковать себя на тысячи ладов», когда «любой человек привносит в этот процесс конкретную экзистенциальную ситуацию, свое вполне обусловленное чувственное восприятие, определенную культуру, вкусы, склонности, личные убеждения» [10, с. 27-28]. Андреевские произведения дают возможность рассматривать и осмысливать себя в разнообразных перспективах, когда они, по выражению У. Эко, «не переставая быть самими собой, являют все богатство аспектов и отголосков» [10, с. 28]. Отсюда многообразие медийных дискурсов, в которых фигурирует имя Андреева. Многие его произведения попадали в контексты, далекие от литературы -- медицинский, педагогический, философский, социологический, религиозный.
Л. Е. Бушканец в своем исследовании литературной репутации Чехова справедливо заметила: «методология исследования формирования литературной репутации -- это обращение к голосам современников» [3, с. 8]. В данной работе предлагается проследить, как газетно-журнальная периодика формировала репутацию Андреева, высвечивая разные грани образа автора, на примере рецепции повести «Красный смех».
Почему именно это произведение выбрано для анализа поставленной проблемы? «Красный смех» был написан в 1904 г. Андреев еще не стал признанным литературным мэтром, уставшим от славы. Всего шесть лет назад был напечатан его первый рассказ («Баргамот и Гараська», 1898), и всего три года, как вышел в свет первый сборник его рассказов (1901). Он еще находится в статусе молодого писателя, хотя известного и популярного, и репутация его -- в стадии становления. Кроме того, «Красный смех» -- одно из самых типичных экспрессионистских произведений писателя с характерной «леонидоандреевской» суггестивной манерой письма. Оно явилось откликом на русско-японскую войну и стало протестом против всякой войны. При этом свой протест писатель облек не в рационалистическую публицистическую форму, но представил войну как «безумие и ужас», как явление, противостоящее природным законам.
Какие же грани андреевского литературного имиджа высвечивает газетно-журнальная периодика на материале данного произведения?
В первую очередь, критики единодушно отметили актуальность произведения и его общественную значимость. «Произведение это стоит на грани изящной литературы и злободневной публицистики, поэтому оно является крупным вкладом не только в русскую литературу, но и в русскую жизнь. Неустрашимая и беспощадная мысль Леонида Андреева облекла в потрясающие образы все те вопросы, которые властно захватили душу. Рецензент «Нижегородского листка подтверждал, что произведение с такой чуткостью и страстью отозвавшееся на больной нерв современности, «не может не вспугнуть общественную совесть», и потому -- «это не только литературно-художественное, но и общественное явление, такое же, как сама война или 9-е января». Н. Ашешов в популярном журнале «Образование» характеризовал «Красный смех» как «гневный пламенный памфлет против войны и всех ее ужасов», как «огненное слово, надрывным криком вырывающееся из возмущенной души». Подобных отзывов можно было бы привести десятки. Так формировалась репутационный статус: Андреев -- злободневный писатель, «барометр времени».
Известный писатель П.Д. Боборыкин, отметив, что в повести Андреева «трепещет, рыдает и бьется страждущая душа целого народа в годину небывалых испытаний», делал вывод: «Ни в одной беллетристике в Западной Европе за целых полвека вы не найдете ничего равного по страстному тону и силе, по глубине страдания за человека». Тем самым к образу писателя, реагирующего на самые больные вопросы современности, добавлялся еще один обертон: Андреев -- писатель-гуманист.
Одновременно с этим в периодике отмечалось, что рассказ Андреева значим не только своей злободневностью, он не исчерпывается протестом против войны, но ставит важнейшие философские проблемы. В частности, он стал художественной иллюстрацией набиравшей силу концепции кризиса европейской цивилизации. По утверждению современных мыслителей, кризис нашел выражение в крушении традиционных парадигм культуры Нового времени, с ее культом разума и прогресса. Газета «Русь» отмечала: «Война дала ему лишь новый материал для разработки вопроса о человеке и его „мысли“, над которым он работает уже давно. <...> Вдумываясь в войну, он видит, <...> до какой степени гордый человек, кичащийся своим умом, своей мыслью, своей логикой, бессилен, до какой степени он раб какой-то иной, пока еще не понятной ему силы, которая играет им по своему усмотрению». «Киевские отклики» характеризовали главную тему повести как «ужас неразрешимой мысли», «разрушение системы традиционных культурных ценностей». Эту тему подхватили и другие издания: когда <,...> «прежние культурные законы разрушены, вся культура уничтожена -- душа человека «вынуждена реагировать на безумие войны -- красным смехом» («Наука и жизнь»); «„Красный смех“ -- выражает недоумение и ужас культурной мысли перед иррационализмом войны», и тем самым говорит о гибели рассудочной цивилизации («Русская мысль»).
Некоторые рецензенты прямо называли Андреева писателем-философом. «Писателя в «Красном смехе», как и везде, интересует философская сторона жизни, утверждал в «Одесских новостях» К. Чуковский. «Андреев -- не только художник настроения, он и художник мысли. <...> Он заставит вас проникнуть в глубь жизни. Он заставит вас увидеть все то важное, что заключено в кажущемся неважном. Хотя бы на час -- он сделает вас философом», -- писал М. Гельрот. Так, создавалась еще одна грань репутации: Андреев -- писатель-философ.
Свою лепту в формирование репутации писателя внесли и специализированные медицинские журналы. По Андрееву, война -- это нарушение общих законов человеческого и природного бытия, любая попытка осмыслить ее логически ставит человеческий разум на грань разрушения, и потому -- „безумие войны так очевидно“.
Исследование данной проблемы на материале газетных корреспонденций и журнальной аналитики о событиях русско-японской кампании показало, что феномен психического расстройства как характерной черты современной войны был не «выдумкой» писателя, но реальным фактом. В работах видных русских психиатров: А. И. Озеревецкого, М. О. Шайкевича, С.А. Суханова и других, публиковавшихся в специализированных журналах: „Обозрение психиатрии“, „Русский врач“, „Журнал им. С. С. Корсакова“, „Военно-медицинский журнал“, указывалось на то, что описание психологического состояния двух братьев -- центральных персонажей „Красного смеха“, с почти медицинской точностью воспроизводило анамнез больной психики искалеченного войной человека и почти дословно совпадало с характеристикой симптомов душевных заболеваний в научных статьях ученых и практикующих врачей.
Заключение
Таким образом, Андреев выступал в роли «психолога и психиатра» современного общества.
В своем восприятии и оценке современные газеты и журналы (так же, как и читатели) разделились на два лагеря: в одном (к которому принадлежала демократическая и либеральная пресса) появлялись восторженные и хвалебные отзывы, в другом (консервативном и откровенно черносотенном или противоположном по эстетической позиции) -- статьи, резко порицавшие автора. Наиболее одиозным был отзыв известного критика «Нового времени» В. П. Буренина, который назвал «Красный смех» «плодом фантазии двух умалишенных», «картиной лубочного живописца», желающего нагромоздить на полотне как можно больше трупов с отрубленными руками, ногами, головами» и т. д. «Г. Андреев, очевидно, <. > хочет испугать читателей „до смерти“ кровавыми и мерзостными глупостями упадочной и припадочной фантазии. „Красный смех“ -- это поистине литературная эпилепсия».
«Чувствуется сочиненность, вымученность, надуманность, и это производит тяжелое, болезненное впечатление», -- писал Г. Петров. А. Измайлов назвал рассказ «психопатическим». Так начала вырабатываться репутация Андреева как «певца ужасов и кошмаров», опиравшаяся на растиражированную и ставшую расхожим штампом фразу Л. Н. Толстого: «он пугает, а мне не страшно».
Критик эстетического толка Ю. Айхенвальд, ставя Андрееву в укор якобы присущую его книгам «неизгладимую печать общедоступности», нарек писателя «виртуозом околесицы» и «мастером неправдоподобия», «поставщиком толпы», берущим у жизни заказы. Так создавалась легенда о «некультурности» писателя, который «нагромождением ужасов», «красноречием дурного вкуса», «согласием на хаос», стремился потрафить низменным вкусам массового читателя.