В.О. Ключевский Новые исследования по истории древнерусских монастырей
Исследование о главных направлениях в науке русской истории в связи с ходом образованности. Часть I. Влияние византийской и южнорусской образованности. Реформа. Соч. доцента В. Иконникова Киевские университетские известия за 1869 год
Имя г. Иконникова, профессора Киевского университета, встречалось уже на вышедшей несколько лет тому назад магистерской диссертации по русской истории на исследовании о Максиме Греке; следовательно, новый труд есть результат его дальнейшей ученой деятельности. Тема нового труда, каквидит читатель по заглавию, очень интересная. Автор не предпослал ему никакого предисловия; но, судя по тому, что в первой части еще нет ничего, прямо относящегося к общему заглавию "исследования", можно догадываться, что оно будет многотомное. Одна первая часть, наполнявшая собою номера киевского университетского издания за нынешний год, составляет довольно обширный том и есть сама по себе целое исследование. На ней мы и остановимся, предоставляя автору продолжением труда выяснить его основную задачу и внутреннюю связь первой части его с дальнейшими.
Мы считаем нужным теперь же предупредить читателя, что новое сочинение г. Иконникова вызвало нас на внимательный разбор не учеными своими результатами, а тем, что оно с наибольшей полнотой характеризует один отдел современной русской исторической литературы. Надеемся, никто не станет спорить, что наша историография уже вышла из первобытного колыбельного состояния: уней есть еще некоторые добытые результаты, есть выработанные приемы и требования, на высоте которых должно держаться ее дальнейшее движение. По отношению кэтим результатам, приемам и требованиям мы и считаем новый труд г. Иконникова заслуживающим внимательного разбора. Он заслуживает его тем более, что касается самых глубоких сторон древнерусской жизни: влияние византийское и потом южнорусское, - ведь это едва ли не половина истории религиозно-нравственного и умственного развития древней Руси.
I
предварительно общее замечание об источниках, которыми пользовался автор, и о приемах его исследования. Внимательно просмотрев его цитаты, находим, что источники его исключительно печатные. Можно удивиться этому, как неожиданности, узнав, что главный предмет первой части его труда - древнерусский монастырь, для истории которого важнейший материал - в рукописях. Автор цитирует массу житий русских святых без всяких дальнейших указаний на то, откудаон ихзаимствует. Сначала эти цитаты поражают, ибо в них среди русских житий встречаются такие, которые доселе даже в рукописях не попадались ни одному исследователю древнерусской литературы, например житие преп. Кирилла Челмского, Леонида Устьнедумскога, Саввы Тверского и многих других. Дело объясняется просто: под именем житий автор разумеети цитирует не древнерусские произведения, известные под этим именем, а статьи в книге преосвященного Филарета Черниговского "Русские святые". Строгий критик, может быть, усомнится, можно ли писать ученое исследование по этим кратким биографиям, предназначенным длячитателя, который не претендуетна звание специалиста по русской истории. Впользовании печатным материалом нам не удалось нигде заметить попытки отнестись кнему критически: автор с одинаковым доверием пользуется и древней новгородской летописью, и Татищевым, и даже Флетчером Но главным источником уавтора являются чужие исследования, с тем же критическим отношением кним. Из всех способов пользования этим источником он предпочитает самый простой - дословное выписывание: в труде его встречаем целые страницы, целиком выписанные из какого-нибудь сочинения.
Автор вообще тщательно избегает всяких намеков на свои познания в древнерусской литературе, а где не сдерживается, там впадает в неточности: он говорит, например, что серб Пахомий переделал житие преподобного Сергия Радонежского и написал жития Варлаама Хутынского, княгини Ольги, Саввы Вишерского, Евфимия, архиепископа Новгородского, Кирилла Белозерского и митрополита Алексия (Киевск. унив. изв. № 2, стр. 32).
Строгий критик опять заметит, что если рке перечислять жития, написанные Пахомием, то надобно насчитать их гораздо более, и что его жития Варлаама, Саввы и митрополита Алексия - такие же переделки прежде написанных житий этих святых, каки житие Сергия. Но для г. Иконникова эта заметка критика ничего не значит: даже такое капитальное житие, как Сергиево, исследователю древнерусских монастырей известно только по выдержкам из него в истории русской Церкви преосвященного Макария. При означенном способе пользования источниками трудно судить о качестве литературного языка автора: в этом отношении на труде его отразилось все разнообразие тех ученых пособий, из которых он выписывал. Иногда встречаем унего выражение вроде следующего: "Манее отвергал Ветхий Завет, как дело тьмы, и считал недостаточным существовавших писаний (№ 1, стр. 20)". Виных местах автор позволял себе делать в выписках из чужих сочинений не совсем грамотные изменения: выписывая из сочинения г. Костомарова характеристику греческих монастырей, автор искажает ясную и правильную речь своего источника в такую фразу: "Человек с образованием, вступив в монастырь, даже навлекал на себя зависть, клеветы и гонения, потому что он загораживал им дорогу" (ср.: № 1, стр. 45 с"Северно-русских народоправст", т. II, стр. 419, 420).
Перейдем кобзору первой главы исследования г. Иконникова. Содержание ее чрезвычайно разнообразно. Вначале читаем известие о древнерусских школах, о характере и объеме преподавания в них. Несмотря на избитость этих известий, отрывочных, набранных кой-откуда, автор и здесь впадает в неточности. Узнаем (№ 1, стр. 4) о существовании короля Галицкого Ярослава Владимировича, о существовании в древней Руси"особенных дорожных псалтирей". Известие, что в XIII веке"многие на Руси даже не считали нужным заниматься изучением Св. Писания, потому что для спасения души можно было обойтись одним слушанием книг, для которого даже были особые правила (стр. 8)", подтверждается ссылкой на"Обзор русской духовной литературы" преосвященного Филарета и на одну статью "Православного собеседника"; ищем цитируемые места и не находим ничего подобного. Автор, цитируя летопись, уверяет, что митрополита Феодосия заставил оставить митрополию ропот в среде духовенства, которое он вздумал еженедельно созывать для поучения: автор не хорошо понял цитируемое место летописи (П С Р Лет. VI, 186), которая объясняет удаление Феодосия ропотом мирян: последние"проклинали" митрополита за то, что он оставил много церквей"без попов", постригая вдовых и отставляя недостойных.
От древнерусской школы автор переходит кочерку философии последних времен язычества (стр. 11 - 16). Очерк начинается выпиской из сочинения Дрэпера по русскому переводу ("История интеллектуального развития Европы"). Но сличая очерк автора с этой книгой, находим, что он весь - почти дословная выписка из Дрэпера, или лучше выборка фраз из его сочинения. Трудно понять, почему именно Дрэпер взят здесь за источник, когда в европейской исторической литературе есть по этому предмету сочинения лучше, - разве потому только, что он переведен на русский язык. Самая выборка сделана так неискусно, что ее цель становится непонятной: читатель непосвященный едва ли что поймет в ней хорошо, а знающий получит только сомнение в понимании автором выписываемого, ибо, сокращая и без того краткое изложение Дрэпера, г. Иконников опускает именно места, поясняющие его выводы. То же надобно повторить и о следующем далее очерке ересей в христианской Церкви. Здесь кДрэперу присоединяется в качестве источника церковная история Иннокентия, и извлечения из обеих совершенно мирно укладываются на страницах нашего автора. Те же источники стоят рядом и в очерке развития монашества на Востоке, но большую часть своих извлечений здесь автор берет из истории монашества Казанского, прибавляя к
ним иногда выписки и из других русских сочинений; например, описание видов восточного подвижничества (стр. 31 - 32) выписано буквально из"Северно-русских народоправств" г. Костомарова. Этим, впрочем, не ограничивается все разнообразие содержания первой главы: автор наполняет еще 16 страниц набором фактов, относящихся ксостоянию византийской образованности до падения Константинополя (стр. 36 - 51), причем сведений автора о византийских апокрифах, имевших такое важное значение в истории наших народных понятий и литературы, едва хватает на две страницы.
Вторая глава труда г. Иконникова, сколько можно судить по ее первым словам, посвящена определению влияния византийской образованности на древнюю Русь (№ 2). С целию решения этой задачи перечисляются некоторые иерархи русской Церкви из греков, выписываются некоторые известия об изучении древних языков на Руси и о существовавших в ней библиотеках; особенно долго останавливается автор на библиотеке московских князей (стр. 4 - 7). Впрочем, он сам сознается, что непосредственное влияние древних языков на древнюю Русь было весьма незначительно; русские иерархи из греков плохо понимали русский язык, а московская библиотека была заперта многие годы, и до Максима Грека никто не мог разобрать книг, в ней хранившихся (стр. 6). С большими надеждами обращается автор кпереводной древнерусской литературе. С этой целию он собирает известия о переводах греческих книг на славянский язык и списывании их русскими и для Руси на Афоне и в других местах; кэтому присоединяется перечень переводных сочинений, распространившихся на Руси, составленный преимущественно по истории Церкви преосв. Макария, по описанию Румянцевского музея и другим каталогам. Автор выписывает щедро, где были унего под руками готовые перечни; перечень переводов до XVI века занимает унего несколько страниц; напротив, за два следующие века он ограничивается двумя-тремя указаниями. Определение влияния этой переводной литературы на Русь, делаемое автором, способно поразить своею решительностью: "Результатом переводной деятельности уюжных славян, в Византии и отчасти в России, было значительное количество переводов отцов Церкви, религиозно-нравственных сочинений и византийских сборников, которые сообщили русской жизни исключительно религиозное направление, сохранявшееся во все время древнего периода" и т.д. (стр. 10).
Древнерусская жизнь сохраняла исключительно религиозное направление, и это направление сообщено было малограмотной древней Руси переводной византийской литературой - над смыслом и способом происхождения таких выводов можно задуматься. Читатель для полного уяснения себе этих выводов найдет, вероятно, недостаточным сухойбиблиографический перечень переводов: он пожелает, чтобы сделан был обстоятельный анализ их содержания и духа и чтобы хотя несколько объяснены были пути и степень распространения их в массе. Знакомый с древнерусской письменностью найдет возможным хотя некоторое удовлетворение этому желанию; но автор, не коснувшись этого, говорит только в заключение перечня: "Всматриваясь в содержание этих книг, легко заметить, что в них в сильной степени преобладает созерцательное и аскетическое направление (стр. 14)". Вподтверждение этого автор выписывает несколько строк о влиянии аскетической литературы на грамотную часть древнерусского общества из статьи г. Буслаева"Древне-русская борода (Истор. оч. II, 216)"3. Здесь выступают новые характеристические приемы исследования уавтора: это неустойчивость перед источником и особый способ им пользоваться. Главные источники у автора - чужие исследования. Захочет он подкрепить свою мысль известным ученым авторитетом, он выписывает в своем труде относящееся сюда место. Но в том же сочинении авторитета есть другие интересные места: автор спешит и их занести в свой труд, хотя бы не совсем кстати. Благодаря этой перелюбознательности, очень часто не автор пользуется источниками согласно с своей программой, а источники диктуют емупрограмму. Выписанные автором строки о влиянии аскетической литературы служат уг. Буслаева заключением к исследованию об иконописном типе святого по древнерусским подлинникам сравнительно с греческими. Это очень любопытно - и автор прочитывает в своем источнике страницу выше, забывает, о чем начал говорить, и выписывает из статьи г. Буслаева, как изображались в
подлинниках некоторые святые (ср.: уавтора стр. 15 и 16 с указан, стат. г. Буслаева, стр. 230 и 231). Г. Буслаев приложил к своему исследованию изображение отшельника с бородою до земли и в пояснение замечает, что оно взято из годуновской псалтири и соответствует стиху псалма: праведник яко финике процветет. Нашавтор, переделывая эти строки, продолжает едва ли кстати: "Такие изображения делались даже при псалтирях, иногда в подтверждение стиху: праведник яко" и проч. Далее уг. Буслаева идет речь о значении бороды в понятиях и живописи древней Руси: автор заимствует несколько замечаний и о бороде, связывая их с прежними своими строками словом поэтому, не имеющим никакого оправдания в логической связи его речи (стр. 16).
Непосредственно от влияния аскетической переводной литературы на Руси автор переходит к древнерусскому монашеству. Не затрагивая вопроса ни об исторической обстановке, среди которой развивалось унас это принесенное вместе с христианством явление, ни об особенностях, которые оно здесь усвоило, он высказывает только положение, что"школою русского иночества постоянно служил Восток (стр. 17)". Это положение развивается обильными выписками из высказываний нашихпаломников о святых местах Востока, известиями о связях древней Руси с Афоном, Ниле Сорском и Максиме Греке, даже об известном споре по поводу монастырских имуществ и преследования еретиков (стр. 17 - 41). Не ошибемся, если скажем, что по крайней мере последний предмет примешан сюда только вследствие указанного взгляда автора на последовательность исторического изложения. Притом все это излагается с точностью, о которой можно судить по следующим образчикам. Автор уверяет, будто не побывать на Востоке для благочестивых людей древней Руси считалось странным, исключением (стр. 17). Автор пишет, что Сергий Нуромский, Нил Сорский и ученик его Иннокентий, возвратившись с Афона, сделались основателями на Руси обителей в духе тамошнего отшельничества (стр. 26), то есть основателями скитов. Между тем известно, что Нил сам благословил своего ученика Иннокентия на создание общежительного монастыря; обитель Сергия Нуромского также является в житии его с признаками общежительной.
Автор вообще дает широкие размеры развитию скитской формы иночества на Руси под влиянием Афона и не замечает того явления в истории древнерусского монашества, что скитство не привилось на Руси и ограничилось отдельными попытками. Это явление естественно и понятно. Скитство, сильно развитое на Востоке, коренится в созерцательном направлении иночества. На Руси это созерцательноенаправление не встретило достаточно условий в характере и степени развития народа, в свойствах страны, призывавшей ктруду первоначального возделывания Деятельный, неутомимый основатель древнерусского пустынного монастыря не похож на созерцательного египетского безмолвника. Сам представитель древнерусского скитства Нил Сорский сознавал это и своих собственных учеников благословлял на создание общежительных обителей. Впрочем, автор смутно представляет себе формы иночества и подвижников общежительного монастыря часто называет отшельниками.
II
Кончив о влиянии Афона, автор (№ 2, стр. 41) излагает программу своего дальнейшего исследования. Узнаем, что он намерен"проследить главные моменты в культурном значении монастырей в последовательном их развитии". Эти главные моменты, по определению автора, суть следующие: значение монастырей в заселении Северо-Восточной Руси, в распространении христианства междуинородцами, участие монастырей в политических событиях и значение их как воспитательных школи средоточий образованности. Здесь мы узнаем наконец, что"история развития монастырской жизни в древней России" составляет ядро первой части труда автора, а все предшествующие этому страницы - только прелиминарные заметки. Действительно, при чтении дальнейших страниц читателю ни разу не приходится вспомнить, что выше было писано автором и о языческой философии, и об ересях,
и о многом другом: автор не напоминает об этом ни одним существенным результатом, который бы он извлек из своих обширныхпрелиминарных изысканий для объяснения главного предмета исследования. Последуем за автором в его изысканиях о главных моментах в культурном значении монастырей.
Автор начинает выписыванием (стр. 42 - 45) нескольких общеизвестных рассказов о киевском Печерском монастыре времен преп. Феодосия и нескольких статистических сведений о других монастырях до XIV века, преимущественно по истории преосв. Макария. Здесь останавливает наше внимание заметка (стр. 44), что"на высшие иерархические места обыкновенно избирали из монастырей и потому русская Церковь, подобно греческой, сохраняла отшельнический характер". Между тем не находим уавтора рассмотрение необходимого в ученом историческом исследовании вопроса о причинах, содействовавших развитию исследуемого явления. Правда, мимоходом он проговаривается об этих причинах; он говорит (стр. 45), что "одинокое отшельничество было одною из главных причин размножения монастырей в северо-восточном крае России"; в другом месте он замечает (стр. 46): "Стремление отрешиться от земной суеты было главною причиною распространения монастырских поселений на северо-востоке России". Иначе говоря, стремление киноческой жизни было главною причиною развития иноческой жизни: нельзя не согласиться с таким неуязвимым прагматизмом автора. Есть намек и на третью причину: автор говорит, что особенно покровительствовали монастырям московские князья и что вместе с возвышением Московского княжества число монастырей стало быстро возрастать. Быстрое размножение монастырей с половины XIV века действительно факт, но условленный совсем не покровительством московских князей, а тем, что монастырь, именно пустынный монастырь, игравший главную роль в колонизации, с этого времени выходит из зависимости от покровительства мирских сил и развивается самостоятельно. Это мы увидим ниже. Больше ничего не находим уавтора относительно причин, содействовавших развитию монастырей в Северо-Восточной России.
Автор пытается далее начертить процесс образования древнерусского монастыря. Но он и здесь не выясняет именно тех вопросов, которые и важны для историка в истории монастырей. Как кпричинам развития монастырей он отнесся слишком поверхностно, так побуждения, руководившие их основателями, определены им слишком наивно. Автор представляет этих основателей совершенно восточными анахоретами, "искавшими полного совершенства вне монастыря, вдали от людей, даже связанных одинаковыми религиозными интересами"; "удаление от людей, - говорит он, - и желание безмолвия - вот общий мотив в их странствованиях по Северу России, для приискания себе пустынного места" (стр. 46). Это подкрепляется цитатой массы житий, из которых ни одно не напечатано в подлиннике, следовательно, они прочитаны автором в переделке. Едва ли что объяснят его слова в истории образования северо-восточных монастырей; во всяком случае объяснение неточно и неполно. Вэтом вопросе, как и во многих других, автору мстит за себя главный ученый грех, лежащий в его труде, - недостаток самостоятельности и непосредственного знакомства с первыми источниками. Надобно знать язык наших древних житий, чтобы верно судить о явлениях в истории древнерусского монашества; для понимания этого языка необходимо критическое изучение их в подлинном виде. Наши древние жития написаны по готовым византийским образцам, представляют явление в заученных по ним образах, наши подвижники не только говорят языком восточных отшельников, самая жизнь их является в житиях довольно близкой копией с жизни последних. Но выйдет плохая история, если историк заговорит о них тем же языком, если он не разберет отличительных черт русской жизни под этой литературной, извне заимствованной оболочкой.
Единственным мотивом, заставлявшим наших основателей монастырей покидать места своего пострижения и бродить по лесным чащамСевера, автор признает восточное стремление куединенному безмолвию. Такиногда действительно и говорит наш пустынник, отпрашиваясь уигумена в лес на безмолвие. Но зачем же потом, пожив несколько времени в