"распространение монастырских поселений на Северо-Востоке" достигает во второй половине XIV века, в менее сильной степени продолжается в XV, едва держится и на этой степени и XVI и заметно начинает слабеть с конца этого века. Наконец, при большем навыке в историческом изучении он не стал бы объяснять свои выводы противоречиями азбуке русской истории. Автор пишет в объяснение своей прогрессивности северовосточной монастырской жизни (№ 3, стр. 18): "ВXVI. и XVII веках начинают преобладать (в монашестве) другие интересы (не религиозные). Это была эпоха образования Московского государства, настоятельно требовавшего исправного выполнения государственных повинностей, от чего многие стали уклоняться в монастыри". Что в этих словах нет описки, видно из того, что автор повторяет свое положение об образовании Московского государства в XVI и XVII веках и в другом месте (№ 3, стр. 39).
Далее (№ 3, стр. 18 - 27) автор пытается изобразить воспитание наших древних подвижников, побуждения, приводившие их в пустыню, характер и виды их аскетических подвигов, влияние на общество, происхождение и размеры братств, около них собиравшихся. Главным источником этой части исследования, каквидно из примечаний, служили жития. Все это очень любопытно, когда является плодом внимательного изучения житий. Но так как автор не изучал подлинных житий, то унего встречаются положения, не выдерживающие легкой поверки. Он, например, говорит (стр. 19): "Влияние аскетических идей путем книжным или образовательным заметно на том факте, что большая часть представителей отшельничества оставила мир в юных летах, то есть в период обучения". Но он не доказывает и не докажет, что большая часть представителей древнерусского отшельничества оставляла мир в период обучения, в юности; точно так же не докажет, что для большей части их существовал самый период обучения, в который они могли бы книжным путем воспринимать влияние аскетических идей, ибо некоторые из них, действительно учившиеся грамоте в юных летах, едва ли имели пред собою что-нибудь, кроме псалтири и часослова. Вчисле подвижников, "воспитавшихся с детства под влиянием книг созерцательного характера", помещен автором преп. Авраамии Ростовский, о детстве которого по древнейшей, заслуживающей некоторого доверия редакции жития ровно ничего не известно, а в позднейших, малонадежных, не встречаем ничего подобного известию автора.
Ещепроизвольнее другое положение: "Среда, из которой выходили подвижники, преимущественно дворянская или вообще зажиточная". В доказательство этого из всего числа древнерусских подвижников приводится в примечании до 40 имен, из коих о многих самый внимательный исследователь не решится сказать, по недостатку оснований, из какой среды вышли люди, их носившие. Все эти положения вытекли из ученого греха автора - решимости писать историческое исследование, не изучив главного материала. Незнакомый критически с древнерусскими житиями, он не может правильно пользоваться и их переделками упреосв. Филарета и Муравьева, которыми он ограничил свое изучение. Происхождение и детство едва ли не большей части древнерусских подвижников были совершеннонеизвестны их биографам. Очевидцы их детства не знали, что из них выйдут подвижники; между братией, сбиравшейся с разных сторон кпрославленному отшельнику, обыкновенно не было таких очевидцев, а жития большей частью писались далеко от того места, где святой увидел свет. Этот пробел все жития таких святых восполняют одними и теми же, неизменно повторяющимися биографическими чертами, в которых обыкновенно не заключается индивидуального фактического содержания. Такие жития обыкновенно начинаются известием: "Сей святый бе родителю благочестиву и христиану сын"; дальше обыкновенно читаем, что будущий святой на 7 году"извыче писанию". 12 или 15 лет"оставляет мир и яже в мире, остризает власы главы своея и с сими соотрезует вся долу влекущая мудрования" и т.п. Это не факты, а литературные обороты, заимствованные из византийских образцов. Наконец - и это главное - древние жития значительного числа известных Церкви подвижников наших не известны нам или потому, что вовсе не были написаны, или потому, что утрачены. Все это отнимает всякую цену уприведенных выводов автора.
Взявшись за характеристику древнерусских подвижников и их влияния на общество, автор становится пред одним из самых любопытных нравственных процессов нашей древней истории. Большей живости и напряженности духовных сил он не встретит в других сферах древнерусской жизни. Тем обязательнее для него разборчивость в приемах исследования и хоть некоторая чуткость в понимании исторических явлений. Как же обращается автор с своей задачей? "Пример отшельников должен был магически действовать на общество", пишет он и затем делает длинный и сухой перечень известий об аскетических подвигах святых, без связи, без анализа, без всякого помысла начертить сколько-нибудь цельный нравственный образ их (№ 3, стр. 20 - 24). Обильный материал, сохранившийся для такой работы, на этот раз не дождался своего мастера Автора более занимают вопросы, сколько фунтов весили вериги одного подвижника, какспал другой; он тщательно подбирает известия, которые могли бы показаться курьезами для современного читателя от скуки; а то"магическое действие на общество", о котором он повел было речь, то нравственное впечатление, какое производил пустынножитель на приходившего кнему за поучением мирянина и которое так живо рисуется в житиях, - это для нашего исследователя как будто и не существует.
Покончив так с одним вопросом, не выяснив хода образования и элементов монастыря, возникавшего под руководством пустынножителя, автор силится далее (стр. 26 и 27) доказать многолюдность древнерусских монастырей и тот большой процент, который, по его словам, цифра населения в некоторых из них представляла в то время в общем населении. Для этого он выписывает несколько разновременных известий о числе братии в некоторых монастырях и сравнивает эти цифры с количеством посадских в разных городах около половины XVII века. Ничего не выходит из такого сравнения, да едва ли что и может выйти: во-первых, количеством посадских далеко не обнимается все население древнерусских городов; во-вторых, монастырское население считается поголовно, а в приказные описи посадских
заносилась только известная часть действительного посадского населения города. Потому очень неожиданно, что автор в подтверждение своих слов с полным согласием приводит далее известие иностранца XVI века Флетчера, будто в России бесчисленное множество монахов и гораздо более, чем в какой-нибудь католической стране, что они "снуются в каждом городе и в большей части деревень". Стоило бы только припомнить, много ли городов и деревень русских видал Флетчер, чтобы оценить его известие.
Остальная часть III главы (№ 3, стр. 28 - 42; № 4, стр. 1 - 24) посвящена изучению хозяйственной деятельности северо-восточных монастырей. Ипо материалу, и по отношению кзадаче автора эта сторона монастырской деятельности требовала от него более напряженного изучения. Разобранных выше вопросов он не мог решить, ибо принимался за них без предварительного знакомства с относящимся кним материалом Для изучения хозяйственной деятельности монастырей существует масса печатных актов; хотя они недостаточны для полного исследования предмета, но все же представляют источник первой руки. Далее, автор исследует монастырскую колонизацию, а она неразрывно связана с монастырским хозяйством.
Прежде всего неприятно поражает в труде автора полное молчание, которым проходит он другие движения северовосточной колонизации, тесно связанные с монастырским и оказывавшие на него влияние. Монастырь не был ни первым, ни единственным двигателем заселения Северо-Восточной Руси; он только внес в него особенные элементы, какихне приносили с собой ни новгородский повольник, ни боярин-вотчинник, ни вольный крестьянин, действовавшие наряду с монастырем в этом заселении. Вопределении этих особенных элементов и состоит первая и существенная задача историка монастырской колонизации. Как выясняет эти элементы автор? Он в неполном очерке, состоящем, по его манере, из отрывочных выписок, делает обзор постепенного развития монастырских вотчин путем пожалования. Очерк этот может заставить читателя подумать, что вся монастырская колонизация состояла в набирании монастырями готовых вотчин, жалуемых правительством, и' в пользовании доходом с них. Такой вывод внушают положения автора, с которыми нельзя
согласиться, хотя можно объяснить, как они произошли. Внашей исторической литературе есть серьезное и добросовестное исследование"О недвижимых имуществах духовенства в России" В. Милютина. Автор заглянул в этот обширный труд, отыскал в нем места, где говорится опроисхождении церковных вотчин, и выводы, сделанные Милютиным об имуществах духовенства вообще, приложил к монастырям, при этом ещеисказив и преувеличив их от себя.
Милютин говорит (Чт. в о. и. и д. р. 1859. кн. IV, 58 и 59)6, что правительство, устраивая новую епархию, новую соборную церковь, новый монастырь, не могло предоставить на произвол случая их содержание, но должно было позаботиться само об этом; унашего автора вышло, что"правительство само заботилось о поддержании каждой вновь возникавшей обители (стр. 28)". Милютин говорит (там же, стр. 61), что некоторые монастыри, самостоятельно возникшие и не имевшие богатых строителей, потому часто впадавшие в крайнюю бедность, получали помощь от правительства, которое жаловало им недвижимые имущества в более или менее значительном количестве; унашего автора выходит (там же), что"назначение новой обители значительного участка земли в тех местах, где она возникала, было обыкновенным явлением (в другом месте - "самым обыкновенным явлением"). Указывая значение и последствия скопления недвижимых имуществ в рукахдуховенства, Милютин говорит (там же, 1861 г, кн. I, 391 - 393), что оно, во-первых, обеспечив содержание духовенства, упрочило тем существование Церкви, во-вторых, оказало самое благодетельное влияние на развитие и улучшение народного хозяйства; наш автор не признает или не понимает этих следствий, но клонит речь ктому (№ 4, стр. 2), что такое скопление вредно подействовало на нравственность самих монастырей и на народное хозяйство; однако ж значение монастырских имуществ в народном хозяйстве он определяет дословной выпиской из того же места в труде Милютина (ср.: Киев, изв., № 4, стр. 2 - 3 с Милют. в указ. м, стр. 393 и след.), заменяя только слово "духовенство" словом "монастыри" и не отмечая извлечения, как принято отмечать все дословные выписки.
Наконец, посвятив 17 страниц изложению сухих, отрывочных известий о жалованных монастырских вотчинах, сам автор, кажется, приходит ксознанию, что это не совсем идет к задаче, первоначально им предложенной. Он пишет (№ 4, стр. 2): "Пустынник, полагавший основание обители, отказывался от всякой собственности и от людей; а несколько поколений спустя его обитель стояла наряду с богатыми землевладельцами и была окружена более многочисленным обществом, в сравнении с тем, какое могло ему встретиться в мире. Если такой ход вещей отразился со временем на нравственности самих монастырей и народном хозяйстве, то все-таки нельзя отрицать, что в общем развитии монастырской собственности была и другая сторона, важная в колонизации Северо-Восточного края России". Говоря иначе, сторона, рассмотренная автором, была не важна в колонизации Северо-Восточного края России, которую он взялся исследовать. Эта неловкость автора произошла от того, что он исследует один ряд фактов, но делает вывод, относящийся кдругомуряду: он исследует, как и в каких размерах скоплялись вотчины умонастырей, а в заключение за приведенными строками выписывает из сочинения Милютина о том, что сделали монастыри с своими вотчинами, как они заселяли и разбрасывали пустые земли, - чего сам он едва коснулся.
Он пытается восполнить этот пропуск далее, но прибавляет квыводам Милютина лишь несколько промахов и курьезов. Он хочет показать (№ 4, стр. 3 и 61), что под влиянием монастырей заводились в пустыни починки и выселки, обращавшиесясо временем в "многолюдные селения". Впример таких монастырских селений он приводит Торжок и Архангельск. Но Торжок существовал и прежде монастыря преп. Ефрема Новоторжского; Архангельск также никогда не был селением Архангельского монастыря; он построен в 1584 году по распоряжению правительства присланными с Москвы воеводами и первоначально даже не носил этого имени. Вчисле поселков, заведенных монастырями, автор поставил и толпу пленников, вырученных утатар и приведенных в г. Унжу преп. Макарием Желтоводским после разорения его Желтоводского монастыря. Ещекурьезнее последнее
доказательство того, что еще при жизни пустынников вокруг избранного ими места селилось много пришельцев. "Самое слово "обитель", - говорит он, - выражает понятие о жилище в противоположность пустыни, которой посвящал себя ее основатель (там же, стр. 5)". Между тем автор легко мог бы набрать добрый десяток городов, возникших действительно из монастырских селений. Наконец, ему необходимо было бы хотя упомянуть об огромном количестве сел и приходов Северо-Восточной России, обязанныхмонастырям своим возникновением.
Итак, вопрос о том, что и как было сделано монастырем в заселении пустынных пространств Северо-Востока, этот вопрос, составляющий сущность задачи автора, взявшегося за изучение монастырской колонизации, решен им коротенькой выпиской из чужого сочинения и несколькими ошибками собственного творчества. Главный промах автора в этой части его труда состоит в том, что он не вдумался в историю исследуемого явления. Он говорит почти только о пожалованных монастырских вотчинах, о вотчинном хозяйстве монастырей. Правда, унего есть несколько строк и о том, что"на первых порах" братия сама занималась земледелием, "разведением овощей и фруктов, копанием колодцев и работой на мельнице (№ 4, стр. 7)", но все это и без него очень известно и притом нисколько не объясняет всех сторон монастырской колонизации. Монастырь является унего только как вотчинник; но в этом качестве его деятельность входит в состав вотчинной колонизации; его деятельность в этом отношении могла быть шире в сравнении с другими вотчинниками, но порядок, приемы и побуждения были одинаковы с последними.
Мы думаем, что вотчинная колонизация - один из моментов древнерусской колонизации и что колонизация собственно монастырская есть другой, особый момент, отличающийся от последнего не только хронологически, но и по характеру, по средствам и приемам. Дело в том, что монастырь не сразу становился вотчинником; очень многим пустынным монастырям на Северо-Востоке даже вовсе не удалось стать вотчинниками. Чем же были они?
Около лесного отшельника собирается братия, строит кельи и церковь, вводит усебя общежитие. Для обеспечения своего существования она чистит ближний лес, вспахивает росчисть, заводится хозяйством. Кому принадлежит земля, на которой завелось это хозяйство? Городу, княжеству, Московскому государству и никому в частности. До объединения Северо-Восточной России и после она была богата такими нетронутыми или брогиенными землями, не составлявшими ничьей частной собственности, ни в каких книгах ни за кем не писанными, по выражению древних грамот. Кто первый занимал такуюземлю, тот и выпрашивал ее на известных условиях для пользования угорода, укнязя, умосковского государя. Поселение братии на такой земле - преобладающее явление в истории пустынных монастырей Северо-Восточной России. Основавшись здесь, расчистив место, не имея еще ни одного крестьянина, братия шлет в Москву челобитье, сказываючи, что-де такой-то пустынку строит на его, великого князя, на черном лесу на диком, чтобы государь пожаловал, велел богомолье свое, монастырь строить, пашню пахать и крестьян сажать. Пустыни вволю; монастырю назначают землю на две версты или более от него"во все четыре стороны", братия сечет лес, ставит починки, пашет и зовет крестьян. После утренней церковной службы братия с игуменом во главе уходит из монастыря, работает в лесу или в поле, монастырь почти пустеетдо урочной обеденной поры. Убратии появляются работники, нанятые или по обещанию, которые помогают ей в занятиях по хозяйству. Потом придут крестьяне продолжать расчистку монастырской земли, наставят сел и дворов и исказят пустыню, по прекрасному выражению древнего жития преп. Сергия Радонежского, а братия ещедолго выходит сама на свое поле. Таковы господствующие явления в первоначальной жизни пустынных монастырей, с которыми мы встречаемся в житиях и монастырских актах.
Случалось и другое: по смерти основателя найдут на монастырь внутренние или внешние невзгоды, разбегутся и братия, и крестьяне, и обитель запустеет, земля ее превратится опять в пустошь, никому не принадлежащую, и церковь стоит без пения целые годы. Неркели это
вотчинник, тем более владелец готовых пожалованных вотчин? Кажется, это скорее всего сельская бессемейная община По крайней мере изучая жития и акты, относящиеся к первоначальной жизни монастырей, часто представляешь себе древнерусскую сельскую общину, выдвинувшуюся в каком-нибудь углусеверо-восточной окраины, с ее хозяйственными операциями и затруднениями, с ее подвижным, постоянно меняющимся личным составом, но только с прибавкой нравственных сил и побуждений, каких не заметно в обыкновенной сельской общине. Эти явления и составляют монастырскую колонизацию в собственном тесном смысле. У автора все это обойдено; вместе с этим унего исчез целый мир отношений, доступных обстоятельному изучению и вводящих в самую глубину колонизационного процесса, который рассеянными, но сильными искрами зажигал русскую жизнь в финских северо-восточных пустынях. Различные обстоятельства условливали большую или меньшую продолжительность времени, когда монастырь не терял своего первоначального характера иноческой земледельческой общины; но едва ли не каждый пустынный монастырь переживал это время, прежде чем становился вотчинником. Понятно, что кземлям, созданным таким образом для христианской гражданственности, можно прилагать название пожалованной вотчины сбольшою разборчивостью и только в условном смысле; здесь не пожалование давало монастырю готовую вотчину, а труд монашеской общины вносил в состав народного богатства новый, прежде мертвый земельный капитал, который вызывал правительственное подтверждение. Вкниге автора не встречаем и намека на эту разницу и вообще на какое-либо разделение периодов монастырской колонизации.
Этот существенный пропуск едва ли вознаграждается набором отрывочных, не сплавленных изучением фактов, относящихся кразвитию монастырской промышленности и торговли, которым автор сопровождает свой очерк монастырских вотчин (№ 4, стр. 7 - 16). К тому же самые простые факты он не всегда точно извлекает из своих источников. Автор говорит (стр. 10), что Соловецкий монастырь имел право продавать беспошлинно до 130000 пудов соли, и цитирует акт (А. АЭксп. III, 426), излагающий соляную льготу Белозерского монастыря. Но, во-первых, необходимо было для ученой точности определить этот фактхронологически, ибо такие размеры соляная торговля монастыря получила только около половины XVII века (см.: грам. в опис. Сол. мон. Досифея, ч. 3, №XLV); во-вторых, вместо пошлины на местах продажи монастырь платил в Москве за продаваемую соль определенную ежегодную сумму, по грамоте 1649 года более 650 руб., которая и обозначается названием "соляной пошлины". В другом месте читаем (стр. 13): "Возле Нижнего Новгорода торговцев привлекала Макарьевская ярмарка, открывавшаяся ежегодно в июле под монастырем св. Макария Желтоводского". Автор не знает, что: 1) знаменитая ярмарка переведена кНижнему уже в нынешнем столетии; 2) Желтоводский монастырь находится возле г. Макарьева, а не Нижнего. Торговые льготы на посаде Торжка приписаны (стр. 14) вместо борисоглебского Новоторжского монастыря прилуцкому Вологодскому.
Где можно и необходимо идти дальше непосредственного факта, там автор обнаруживает крайнюю молчаливость в выводах и соображениях; зато в других случаях, где самый пытливый исследователь остановился бы в раздумьи, наш автор своею смелостью решительно хочет брать города. Ис-следовательность его достигает высшей степени напряжения в статистических выводах, ккоторым он не раз обращается. Возьмем для примера одно такое место в его очерке монастырской колонизации и хозяйства Описав промышленность и торговлю монастырей, он замышляет определить сумму поземельного дохода Церкви в Великороссии (№ 4, стр. 17). Для этого он рассуждает: "Если принять годовой доход Троицкой лавры 100000 руб. почти соответствующим количеству крестьян (то есть ее - Лавры, 106 000 душ), то общая цифра монастырского (надо читать: церковного) дохода в Великороссии будет равняться 824 599 руб., принимая число монастырских крестьян в 660 185 человек и принадлежавших высшему духовенству, которые пользовались также большими льготами, в 164 414 человек". "Конечно,- - заключает автор, - такой расчет будет весьма скромным".