русское население" (стр. 51). Но ее-то, этой финской мифологии с ее большим влиянием на русское население, и недостает уавтора в исследовании о финском воздействии на русскую жизнь. Не беремся судить, насколько выписанные автором страницы Вундта исчерпывают содержание финской мифологии, - осмеливаемся только спросить, не ближе ли было бы к цели автора справиться вместо Вундта с лекциями Кастрена о финской мифологии, изданными г. Шифнером в немецком переводе. Между тем эта книга, по-видимому, осталась совершенно незнакомой нашему автору. Он хотел изучить влияние финской мифологии на русских, но, знакомый только с религией духов по Вундту, он не показывает, какой элемент вошел в русскуюязыческую мифологию под влиянием финской. Он собирает известие только о наружных признаках, уцелевших от язычества между русскими на Северо-Востоке, о волхвах и колдунах, о боготворимых камнях и т.п., - но все это было и в Южной Руси; говорит о заимствовании уфиннов языческих обрядов и примет, но не задумывается над тем, во-первых, все ли эти обряды и приметы финского происхождения, во-вторых, были ли они принадлежностью одной Северо-Восточной Руси, непосредственно соприкасавшейся с финнами, не разделяла ли их и Русь Южная. Вообще в этом вопросе, требующем особенно точного и внимательного анализа фактов, автор пренебрегает самыми элементарными научными требованиями. Исследуя финское влияние, он не подумал даже разграничить в своем сознании мифологии славяно-русскую и финскую, а это, кажется, первый вопрос в таком исследовании. Поэтому он часто смешивает их, говорит, например, о влиянии финских верований на религиозные представления русских и в числе фактов этоговлияния приводит приурочение славяно-русского языческого божества кхристианскому святому, перенесение черт Белеса на св. Власия (стр. 45). Судя по тому, какие поверья и приметы в русском народе объясняет автор финским влиянием, каквообще веру в духов урусских на Севере он выводит из этого же источника, можно подумать, что славяне пришли на Днепр без верований, без богов и религиозных обрядов и все это взяли уфиннов. Смеем уверить автора, что они принесли с собой и своих духов, и весь запас языческой религиозной жизни и даже поделились им с самими финнами.
V
Согласно со своей программой автор изучает далее значение древнерусского монастыря как школы и средоточия древнерусской образованности (гл. V, № б, стр. 1 - 40). Мы отказываемся понимать логический, исторический и даже грамматический смысл общего положения, с которого начинает автор: "Вэто время, когда Россия подчинялась влиянию Византии, господство религиозных идей достигло там полного апогея и монастыри давали направление обществу. Отсюда распространилось влияние византийской образованности на Россию, и потому она (?) вполне может назваться монастырскою (стр. 1)". Эта монастырская образованность распространялась в обществе двумя путями: монастырской книжностью и монастырским воспитанием.
Влияние книжной деятельности монастырей определяется положением: "Вмонастырях сосредоточилась вся книжная деятельность древней Руси (стр. 2)". Только крайним незнакомством с древнерусской письменностью молено объяснить происхождение этой строки. Автор забыл или не знал, что самые крупные по размерам сборники памятников древнерусской письменности, четьи минеи Макария и Милютина, составлены не в монастырях. Если бы автор полистовал рукописи хоть одного из существующих теперь в России рукописных хранилищ, он узнал бы по припискам, как много писано в древней Руси вне монастырей. Впрочем, из следующего затем описания состава некоторых монастырских библиотек древней Руси видно, что все знакомство автора с последними ограничивается сведениями, извлеченными из описаний их и некоторых статеек. Из анализа состава этих библиотек делается вывод, что"наименьший отдел занимают в них сочинения общеобразовательные (стр. 8)". Просмотрев представленную автором библиографическую статистику монастырских библиотек, узнаем, что он обозначает этим эпитетом сочинения общеисторические, географические, путешествия, русские летописи и т.п.; напротив, книги
библейские и отеческие, занимающие самое большое место в составе древнерусских библиотек, не названы общеобразовательными, следовательно, отнесены котделу специальных. Мы думаем, что из них именно и почерпался запас общего образования древней Руси; следовательно, они и имели значение общеобразовательных книг: это подтверждается обилием их списков в древних наших библиотеках. Сам автор то и дело заявляет, что вся русская образованность до конца XVII века носила на себе исключительно духовный характер. Анализ состава библиотек сопровождается совершенно неожиданным выводом, будто, "сосредоточив в своих рукахисточники образованности, монастыри, естественно, сделались регулирующими центрами в общественной жизни древней Руси (стр. 9)".
Автор говорил только о влиянии монастырской книжности и, разумеется, ни выше, ни ниже не показывает, какмонастыри сделались регулирующими центрами древнерусской общественной жизни. Может быть, автор не написал бы этого, если бы вникнул в истинное значение таких слов, как регулирующий центр и общественная жизнь. Исключительным влиянием монастыря на умственную жизнь древней Руси автор объясняет свое положение, будто наша древняя письменность имела двойственный характер, поучительный и полемический, который проникает все ее формы(стр. 10). Мы думаем, что в этих словах не все ясно и они мало объясняют характер древнерусской письменности. Ведь и полемические сочинения были поучительного свойства и по цели, и по тону изложения. Поучение, моральный элемент был в древнерусской письменности основной мыслью, которой искали в каждом дельном сочинении. В наше время от каждой дельной книги требуют известной научной мысли, философического элемента, "книги без всякой мысли преследуются критикой", значит ли это, что вся наша литература должна назваться философской? Втаком случае мы не согласимся, чтобы даже исследование нашего автора было чисто историческим сочинением, при всем желании исследователя сделать его таким. Автор говорит далее, что образцами поучительно-полемической письменности древней Руси служили византийские авторитеты, и убеждается в этом"безусловной подражательностью наиболее крупных писателей в области духовной литературы".
Вчисле таких наиболее крупных писателей неожиданно являются и Нил Сорский и митрополит Даниил (XVI век), но нет многих действительно крупных духовных писателей древней Руси. Автор упрекает упоминаемых им крупных писателей"в подобострастии греческим образцам", не подумав, идет ли это слово ктем целям, с какими, например, Нил Сорский или Иосиф Волоколамский делали выписки из отцов Церкви в своих сочинениях. Если бы они писали ученые исследования в наше время, при нынешних научных условиях, и подобно нашему автору наполнили 4/5 своих книг выписками из чужих сочинений, тогда их можно было бы упрекнуть в чем-нибудь подобном. Вообще отношение автора кчитателю выходит из принятых правил: распространяясь пред ним о том, что он с трудом может связать с главным предметом исследования, автор часто обходит то, что, по-видимому, неразрывно связано с этим предметом и на что он сам призывает особенное внимание читателя. Исследуя монастырскую книжность, он замечает, что ее результатом был важный для истории отдел древнерусской письменности - жития святых. Но об этом важном отделе, изучение которого; по-видимому, так необходимо для характеристики монастырской образованности, автор нашелся написать только 9 строк, и то наполненных неточностями (стр. 11 - 12). Точно так же поступает он с читателем, определяя другую сторону образовательного значения монастырей - ихнравственное влияние: один из путей этого влияния он указывает в монастырском воспитании, в монастырских училищах (стр. 13), а говорит о стечении народа, богомольцев в монастыри, потом опять о монастырских книгах и о многом другом, только не о монастырском воспитании. Напротив, исследуя другой путь нравственного влияния монастыря - "влияние представителей монашества на семью", автор набирает массу разнообразных явлений древнерусской религиозно-нравственной жизни, из коихмногое было бы странно объяснять только влиянием монастыря: так, здесь он распространяется о преследовании Церковью остатков язычества, даже об удалении женщины из мужского общества.
Наконец, и эта глава об образовательном значении монастырей усеяна обычными уавтора ошибками и неточностями, из которых позволяем себе сделать короткую выборку. Автор уверяет, что в древнерусской письменности скоропись является только с половины XVI века (стр. 3). Эта ошибка произошла оттого, что автор, не видавший в глаза ни одной древнерусской рукописи, не мог видеть и рукописей XV века, писанных скорописью; притом его здесь ввело в заблуждение не совсем ясное выражение о скорописи Востокова (в предисловии к"Опис. Рум. муз."). Автор пишет, что Махарий составил свои минеи в течение 12 лет, будучи архиепископом в Новгороде, следовательно до 1542 года, когда он стал митрополитом всероссийским. Но какже попали в них произведения, писанные в 1546, 1547 годах и даже позднее, в которых упоминается имя митрополита Макария? Автор говорит (стр. 13, прим. 2), что новгородский архиепископ Моисей открыл училища при монастырях, им основанных в Новгороде, цитируя при этом житие его упреосв. Филарета. Такогоизвестия нет ни в подлинном житии, ни в переделке его упреосв. Филарета; автор сочинил его из не понятых им слов последнего"обители св. Моисея были училищами благочестия для мирян новгородцев" ("Русск. Свв.", янв., стр. 115). Вчисле "отшельников в 11 - 15 лет" встречаем у автора архиепископа новгородского Серапиона, постригшегося из вдовых священников, Макария Колязинского, также вступившего в монастырь уже вдовцом, Александра Свирского, который ушел из дома родителей и постригся 26 лет, Пахомия Нерехтского, который до 21 года жил в родительском доме, Авраамия Ростовского, Иакова, епископа ростовского, и Нила Столбенского, возраст которыхпри вступлении в иночество, каки все детство, неизвестен с точностию (стр. 16, прим. 1).
Недостаток точности в сведениях автора обнаруживается не одними ошибками; он иногда доводит его до клеветы, разумеется, ненамеренной. Он говорит, будто монахи побуждали детей тайно бежать в монастыри, где их содержали в кельях игумена и не позволяли видеться с родными, будто на жалобы последних монахи отвечали: "Игумен велел отнимать у родителей детей и отвозить в монастыри" (стр. 16, прим 3). Это курьезное известие автор подкрепляет ссылкой на жития Дионисия Глушицкого и Александра Свирского. Ничего подобного нет в этих житиях; напротив, валаамские монахи прямо отвечали юному Александру на просьбу взять его с собой на Валаам: "Нам несть се игуменом поведено еже от родитель чад отымати и в монастырь отвозити". Когда отец пришел кпостригшемуся Александру, игумен, по рассказу жития, не только не запрещал сыну видеться с отцом, но сам уговаривал к тому строгого аскета. Во многих других житиях автор прочитал бы, если бы заглянул в них, что игумены не только не ловят детей в свои монастыри, но стараются отговаривать юношей, просивших их о пострижении, указывая на их лета, на трудности иночества, на обязанности кродителям. Автор пишет, что царевич Иоанн, сын Грозного, тщательно собирал рассказы о жизни Антония Сийского, на основании которых составил его биографию (стр. 17 и сл.). На самом деле царевич, получив житие этого святого, написанное за год перед тем иноком Ионою, переписал его для себя, подвергнув его при этом легкой переделке. Из известия жития, что преп. Сергий, будучи ещегрудным ребенком, отказывался от молока в постные дни, автор заключает, что"в некоторых семействах старались отучить детей на первых же порах даже от употребления молока (стр. 25)".
VI
Из всех моментов в культурном значении древнерусских монастырей теперь осталось уавтора на очереди изучение"участия монастырей в политических событиях". Вместо этого находим, что всю VI главу и значительную часть VII он посвящает раскрытию политического влияния Византии на древнюю Русь, проводившегося церковным путем, и уже после того обращается специально крассмотрению политического значения монастырей древней Руси. Программа автора опять запуталась. Вероятно, это расширение задачи произошло от того, что необходимость вставить исследование о влиянии Церкви вообще на древнерусское государство предстала перед автором, когда он уже приступил кизображению политической
роли древнерусских монастырей. Однако ж, не выпуская из рук нити автора, хотя и удлинившейся, мы несколько остановимся на его главах о политическом значении Церкви вообще, - как по тесной связи этого предмета с политическим"моментом" монастырей, так и для того, чтобы показать и здесь верность автора обычным приемам его исследования. Мы, например, не можем назвать вполне удачным способ, избранный автором для разъяснения влияния Византии на древнерусскую Церковь. Автор (№ 7, стр. 2 - 28) кратко передает простые факты из иерархической истории русской Церкви до XVI века, разумеется, преимущественно по истории преосв. Макария. Но подобное фактическое изложение, которое читатель найдет удругих историков в более полном и лучшем виде, не есть прямой ответ на вопрос о характере и значении иерархических отношений Византии крусской Церкви. Этим автор ставит иногда читателя в недоумение: указав, например (стр. 9 и 10), на местные условия, развившие в русском народе религиозный антагонизм в отношении киноверным соседям, автор продолжает: "Все это говорит в пользу важного значения того направления, какое Россия получила из Византии".
Но в изложении автора читатель не найдет прямого разъяснения, окаком направлении идет здесь речь. Притом, если сам автор указал на местные условия антагонизма, то остается неясным, какоеучастие принимало в нем направление, получившееся из Византии. Наконец, простота приема, которым руководился автор, не помогла ему стать более прежнего точным. Объясняя принятие христианства Русью и сказав (стр. 2) о греческом проповеднике с картиной Страшного суда пред кн. Владимиром, о послах последнего, которые пленились богослркением и приемом греков, автор заключает. "Таким образом, выбор был решен". Но неужели именно таким образом решен был выбор религии? Автор цитирует историю преосв. Макария, рассказывая (стр. 12) о Ефреме-скопце, что он в 1072 году вызван был из Константинополя на переяславскую кафедру: но преосв. Макарий именно и доказывает, что это было не в 1072 году, а после (1, 9). Автор решительно и без оговорки утверждает (стр. 13), что известный Нифонт, епископ новгородский, был грек, причем ссылается опять на преосв. Макария и на цитату, выставленную последним. Но ведь это только догадка, на что и указывает преосвященный Макарий. Житие, составленное в XVI веке, считает Нифонта уроженцем Киевской области, с чем согласна и другая редакция жития, несколько позднейшая, но более подробная и пользовавшаяся очень древними источниками.
Переходя от иерархических отношений копределению юридического влияния Византии на Русь, автор, цитируя Шлоссера, замечает (стр. 28), будто политические формы Византийской империи сделались образцом для всех средневековых государств - феодальных, добавим мы от себя. Но Шлоссер (Всем, ист., V, 9) в процитированном месте говорит только о влиянии на средневековые государства римского права в форме, данной ему при Юстиниане, а не о политических формах Византийской империи, что, кажется, не совсем одно и то же. Впрочем, в этом отделе о влиянии Византии на юридический быт древней Руси (№ 7, стр. 28 - 42) наименее заметны особенности исследования автора - эпическая фактичность изложения и неохота направлять факты прямо крешению задачи, согласно с твердо определенной программой. Это объясняется тем, что эта часть VI главы составлена почти вся из выдержек, которые автор не мудрствуя выписывал из известного исследования г. Калачова о Кормчей. Ученое смирение нашего автора доходит здесь до того, что эту главу своего докторского исследования он заканчивает исторической оценкой Уложения, дословно выписанной из учебника русской истории г. Иловайского, который и цитируется в примечании.
Но во II главе (№ 8), где исследуется влияние Византии собственно на политическое развитие России, автор не имеет руководителя и, более предоставленный собственным силам, возвращается вполне к своим обычным приемам Начав главу указаниями на высокие понятия о верховной власти, заимствованные древнерусским духовенством из византийских источников, он совершенно справедливо замечает, что влияние древнерусского духовенства в этом отношении не всегда и везде было одинаково, что оно успешнее проводило в жизнь усвоенные им политические понятия там, где"почва была более удобною" для этого. Здесь
внимание автора останавливается на различии в политическомразвитии древней Южной и Северо-Восточной России. Это различие автор видит прежде всего в различии старых и новых городов.
Автор знает знаменитое место летописи о старших и младших городах или пригородах, но он не хочет понять их прямого смысла Во-первых, он неточно выводит из них различие старших городов и пригородов: в первых, по его мнению, господствует вече, в последних преобладает княжеский авторитет. Но по прямому смыслу летописи, в пригородах преобладает авторитет старшего города, а не князя. Во-вторых, из слов летописи автор делает совершенно неожиданный вывод. Он думает(стр. 3 - 4), что"по аналогии с указанием летописца, такими (то есть старыми, вечевыми) городами будут те, которые были первоначальными пунктами славянских поселений в Области России; следовательно, города Южной Руси, княжества Полоцкое и Смоленское (то есть города этих княжеств)" и проч. К противоположному типу следует отнести города Северо-Восточной России, опять исключая старые города Ростов, Суздаль, где хотя иногда и проявлялось вечевое устройство, но далеко не в такой силе, какв указанной местности (то есть в местностях).
Автор, кажется, слишком увлекся своей аналогией. Разве Вышгород, Канев, Моровийск, Любеч, Всеволож, Хоробор - разве все эти южные города и множество других, попадающихся чуть не на каждой странице южной летописи в XII веке, старшие города, руководившие своими пригородами? Разве все города Полоцкого и Смоленского княжества имели одинаковое значение с Полоцком и Смоленском? С другой стороны, разве во Владимире на Клязьме, пригороде Ростова, до Андрея преобладал княжеский авторитет, когда и после Андрея ростовцы повелевают владимирцами, по замечанию летописи, и, вспоминая старые, уже сильно пошатнувшиеся отношения пригорода, говорят: "Сожжем Владимир или посадим в нем посадника; там живут наши холопы каменщики". Не вникнув в различие старших городов и пригородов, так ясно указанное летописью, автор не разобрал и отличия старого порядка от нового, возникшего на северо-востоке и изменившего прежние отношения между городами. Непосредственно за выписанными выше строками читаем уавтора: "Очевидно, что здесь (на северо-востоке) было более условий для развития княжеского авторитета". Совершенно справедливо, но: 1) из приведенных строк это вовсе не очевидно; 2) это не очевидно и из следующих строк автора Поймав самые внешние признаки исторического движения, автор уже не углубляется далее в его смысл Сколько можно понять из его неясного, сбивчивого изложения (стр. 4 - 5), он видит второе различие в политическом развитии Южной и Северо-Восточной Руси в том, что первая имела один центр Киев, а вторая распалась на отдельные княжества Он объясняет это последнее явление таким рядом выводок князья на северо-востоке стремятся расширить свои волости, дорожат ими, более заботятся о них; это тесно связывает их с ними, и потому власть их получает здесь большое значение (стр. 5). Но все это, если не ошибаемся, следствия, требующие дальнейшего объяснения.
Так же трудно понять и третью, последнюю, по замечанию автора, противоположность в политическом развитии Южной и Северо-Восточной Руси, которуюавтор развивает на нескольких страницах далее, объясняя ею торжества Москвы. Не ручаемся за догадку, но, кажется, эта противоположность состоит в том, что князья на Северо-Востоке на первых же порах ищут покровительства утатарских ханов (стр. 6) и находят его, чего, подразумевается, не было на Юге. Опять, по мнению автора, "очевидно, что при таком порядке вещей исход борьбы между Тверью и Москвой зависел от влияния извне", что"Москва получает верх, благодаря соединению политики московских князей с интересами ханов". Все это подкрепляется словами Карамзина: "Москва обязана своим величием ханам". Так, весь политический переворот на Северо-Востоке, все историческое значение Москвы объясняется каким-то отсутствием центра да покровительством ханов. О происхождении оригинального в государственной истории Европы типа государя-вотчинника в Северо-Восточной Руси и обстоятельствах, егоусловивших, нет и помина; на внутренние причины политического возвышения Москвы нет и намека.