Коллективная память как предмет мультидисциплинарных исследований
Т.П. Емельянова
Доктор психологических наук, ведущий научный сотрудник лаборатории социальной и экономической психологии, ФГБУН Институт психологии РАН
Аннотации
В статье приводится анализ основных направлений изучения коллективной памяти, сложившихся в разных гуманитарных науках. Рассматриваются подходы к пониманию коллективной памяти в исторической науке, в культурологии, в философии, в социологии. Показано, что, несмотря на значительные пересечения в проблематике, большими остаются разночтения как в содержательной трактовке явления коллективной памяти, так и в терминологии, что затрудняет сопоставление между собой результатов исследований. Приводится аргументация в пользу того, что именно социальная психология располагает методологическими ресурсами для адекватной операционализации понятия "коллективная память", даются примеры результатов эмпирических исследований факторов, механизмов и процессов коллективной памяти в рамках социальной психологии.
Ключевые слова: коллективная память, меморизация, коллективное забвение, большие группы, процессы памяти, механизмы памяти
COLLECTIVE MEMORY AS A MULTIDISCIPLINARY RESEARCHSUBJECT
T.P. Emelyanova*
*Ph.D., professor, Leading Research Associate, Institute of Psychology, Russian Academy of коллективный память наука
The article provides an analysis of the main directions of the study of collective memory, established in various humanities. The approaches to the understanding of collective memory in historical science, in cultural studies, in philosophy, in sociology are considered. It is shown that, despite significant intersections in the problematic, there remain large discrepancies both in the substantive interpretation of the collective memory phenomenon and in terminology, which makes it difficult to compare research results. Arguments are made in favor of the fact that it is social psychology that possesses methodological resources to adequately operationalize the concept of "collective memory", gives examples of the results of empirical studies of factors, mechanisms and processes of collective memory within the framework of social psychology.
Keywords: collective memory, memorialization, collective oblivion, large groups, memory processes, memory mechanisms
Введение
Знание о психической жизни больших групп людей стало актуальным, востребованным обществом. Введение в научный оборот терминов "коллективная амнезия", "мнемонические войны", "социальная ностальгия", "преодоление прошлого", "контрвоспоминания" и других, а также методических приемов: биографического, нарративного, "oralhistory", "case-study", все это существенно меняет ландшафт социальных наук, разворачивая исследователей к проблематике групп, взаимодействий, массовых социальных явлений. ХХ век породил у многих народов и наций коллективные травмы (мировые войны, революции, нацизм и др.) и тяжелые воспоминания, что, по- видимому, спровоцировало всплеск интереса к мнемоистории, т.е. к тому, как вспоминается история.
Феномен коллективной памяти привлек внимание представителей разных социогуманитарных наук, в результате чего сложилось несколько дисциплинарных подходов в этой области. Особенность ситуации заключается в том, что современные исследования коллективной памяти приняли не междисциплинарный характер, предполагающий синтез и взаимообогащение достижений разных наук, а, скорее, мультидисциплинарный вид, когда разные науки - история, философия, культурология, социальная психология, социология, отчасти и политология культивируют свою "делянку". Как следствие, понятие "коллективная память" наполняется разным научным содержанием, замещается близкими, но иными понятиями и используется для решения весьма различных теоретических и практических задач. Объединяющим является резко возросший (начиная с 90-х годов) интерес к самой проблематике коллективной памяти, который на Западе окрестили как "бум памяти".
Эффекты коллективной памяти изучаются в мультидисциплинарном контексте с различных точек зрения. Ряд авторов сосредоточивается на анализе данных эмпирических исследований, не касаясь их методологических основ; наблюдается приверженность ряда авторов теории личной и социальной идентичности, обоснованию результатов в таких терминах, как "поиск исторических доказательств в пользу своей группы", "игнорирование невыигрышных обстоятельств", "подтасовка фактов", "поиск врага и "козла отпущения" в прошлом"; довольно распространено использование для объяснения фактов коллективного забвения психологических теорий стресса, фрустрации, агрессии, психоаналитического понятия вытеснения; наблюдается Институт психологии Российской академии наук. Человек и мир. 2018. Том 2, № 3(5) и тенденция строить объяснение возникающих коллективных воспоминаний в ходе социального взаимодействия через разговорную практику (в русле конструкционистской логики). Важной теоретической задачей является анализ подходов к изучению коллективной памяти в разных гуманитарных науках с тем, чтобы очертить социально-психологический ракурс рассмотрения этого феномена.
Историческая наука о коллективной памяти
В исторической науке большое внимание уделяется механизмам влияния коммеморации (или меморизации), понимаемой как целенаправленный процесс внедрения желательных трактовок событий истории, в сознание публики. Формирование нужного образа прошлого посредством создания институциональной версии памяти историки прослеживают через анализ различных способов коммеморации. Так, в исследовании Т.В. Раевой рассматривается стратегия советской пропаганды "правильной" трактовки Первой мировой войны в клубной работе с населением в 1920-х гг. Автор обсуждает жанр "агит-суда", т.е. инсценировки судебного процесса над вымышленными утрированными персонажами войны (Раева, 2014). Доходчивый формат театрализованного представления имел целью наглядно продемонстрировать, где "хорошие" и где "плохие" герои. Согласно выводу автора, "таким образом, агит-суд являлся уникальной формой коммеморации Первой мировой войны. В ходе него осуществлялся процесс коммуницирования государства и общества с целью выработки образцов толкования причин, целей войны, ее жертв и последствий" (Раева, 2014, с. 13). В представленном примере влияние институционального ресурса на коллективную память приобретает гипертрофированную форму политической пропаганды. Менее наивным, но также действенным выглядит прием формирования политически заданного образа Первой мировой войны, рассмотренный в работе О.С. Нагорной и Т.В. Раевой. Материалом послужили документальные фильмы о Первой мировой войне (Нагорная, Раева, 2012). Институт психологии Российской академии наук. Человек и мир. 2018. Том 2, № 3(5) Авторы использовали сравнительный метод, сопоставив приемы пропагандистского кино дореволюционной поры и периода между мировыми войнами. В ходе войны с 1914 до 1917 гг. пропагандистский посыл срабатывал слабо, т.к. в фильмах сцены боев зачастую замещались стрельбой из орудий, видами поля битвы, образцовых окопов, перемещениями разных родов войск, конвоированием пленных, демонстрацией трофеев (Нагорная, Раева, 2012, с. 46). Между тем, реальные проблемы и трудности фронта и тыла, не отражались в документальном кино, что вызывало недоверие публики, и патриотическая агитация, таким образом, не срабатывала.
В 20-30-е годы документальное кино о войне обрело совершенно иной эмоциональный заряд: "демонизация Первой мировой войны становилась для большевиков важным источником духовной мобилизации" (там же, с. 47). Используя кадры разоренных хозяйств, беженцев, нехватки продовольствия, тяжелого труда женщин, заменивших мужчин, праздной буржуазии, богатеющей на войне, документальное кино закрепляло у зрителей сознание коллективной жертвы, в общем созвучное групповой памяти современников войны (там же). Таким образом утверждалась негативная память об империалистической войне, которую вела перед революцией царская Россия, поскольку институциональное воздействие пало на благодатную почву коллективных воспоминаний.
Использование ресурса коллективной памяти для продвижения политических трактовок событий недавнего прошлого прослеживают и другие историки, в частности, Р. Карагезов, а также Э. Исмаилов и Р. Карагезов. В этих работах обсуждаются события, происходившие в кавказском регионе, а именно, обострение ситуации в Нагорном Карабахе и российско-грузинский конфликт 2008 г. Для интерпретации состояния обыденного сознания населения в обоих случаях авторы прибегают к объяснительной схеме Дж. Верча, а именно, к его идее о том, что коллективная память обусловлена различными историческими повествованиями, содержащимися в хрониках, школьных учебниках, которые образуют "схематический повествовательный шаблон" присущий культурной традиции каждого народа. По мысли авторов (Карагезов, 2006, 2008; Исмаилов, Карагезов, 2007), жертвенный и одновременно имперский "нарративный шаблон", присущий как российскому, так и армянскому менталитетам, послужил надежной основой пропагандистской кампании в СМИ и обеспечил ее успех у публики. Думается, однако, что похожие по содержанию шаблоны применимы не только к России и Армении, но и ко многим другим странам. По законам коллективной памяти образ великой нации поддерживает позитивную коллективную идентичность, а позиция жертвы обеспечивает любой нации образ обороняющейся, неагрессивной стороны в случае конфликта. Кроме того, упомянутые "нарративные шаблоны", возможно, и являются расхожими мнестическими схемами, но живая коллективная память как атрибут социальных групп богаче и многообразнее.
Проблему изменения содержания коллективной памяти в новых исторических условиях поднимают многие историки на примере конкретных случаев. Так, в работе Е.И. Красильниковой анализируются процессы меморизации и забвения на примере старинных кладбищ г. Томска как мест памяти жителей этого города в 20-30-х гг. ХХ в. Заметим, кстати, что историки широко используют введенное французскими авторами понятие "lieuxdememoire", транслируя его как "место памяти", но точнее было бы его переводить как "памятное место", так мы его в дальнейшем и будем называть. Е.И. Красильникова прослеживает, как разные политические силы работали над овладением коллективной памятью и, в конечном итоге, умами и сердцами жителей этого города. После гражданской войны появилось коммунистическое (партийное) кладбище - новый, отдельный участок старинного кладбища. Вместе с тем, в Томске, как и в других сибирских городах, вмежвоенное время тенденциозно уничтожался дореволюционный некрополь, имевший несомненную культурную ценность, однако игнорировавшийся советской властью, которая оберегала лишь "свои" могилы, да и то не очень заботливо (Красильникова, 2012, с. 119).
На примере воспоминаний о Великой Отечественной войне И.В. Реброва показывает, как личные воспоминания переплетаются с институциональной памятью, и как социальная действительность настоящего влияет на передачу информации о прошлом. Через дискурс-анализ интервью автор обнаруживает, что оценки со стороны российского общества нацистских солдат и офицеров постепенно размываются: в четко негативные конструкты речи о враге вплетаются и иные образы немцев, которые могли помогать, угощать детей сладостями, тосковать по своим семьям. В устных рассказах респондентов действуют не схематические персонажи, а живые люди, поступающие тем или иным образом в силу собственной индивидуальности и создавшихся обстоятельств (Реброва, 2012). Так воспоминания очевидцев, сохраняя клише институционального происхождения (официальной истории) в отношении такого трагического периода истории как война, тем не менее содержат нейтральные и позитивные эпизоды межличностных контактов с представителями вражеской армии. Сама возможность таких амбивалентных воспоминаний появляется только в соответствующем культурно-историческом контексте.
Н.А. Колодий развивает мысли А. Эткинда, характеризующего современную ментальность через понятие "война воспоминаний". Автор справедливо подчеркивает, что дело даже не в победе того или иного варианта интерпретации истории и культуры через памятные места, дело - в культурной политике, в практике определения национальной идентичности, которая выражается в выборе ключевых дат, национальных и религиозных праздников, "назначения" персон героями и палачами в постсоциалистических обществах (Колодий, 2013, с. 244). То есть, с точки зрения историков, коллективная память не просто подвержена изменениям, но она становится и ареной сражений за смыслы воспоминаний, да и образ будущего.
Завершая обзор подходов к коллективной памяти в рамках исторической науки, нельзя не отметить резко возросшего интереса к взаимоотношениям коллективной памяти и истории. Начиная со второй половины ХХ века, по словам З.А. Чеканцевой, историческая наука становится "историей во второй степени", то есть историей переосмысления всех имевших место репрезентаций исследуемого явления (Чеканцева, 2015, с. 232).
Представители этого нового направления "интеллектуальной истории" доказали, что в любых исторических текстах присутствуют идеологические влияния. О субъективности историка писал в свое время и М. Хальбвакс.
Историческое знание конструируется по особым законам, а не зеркально отражает прошлое. Тем самым можно говорить о различных версиях понимания прошлого, принимая в расчет не только профессиональные тексты, но и обыденные версии событий, т.е. память. Изучение менталитета, обыденных представлений людей о явлениях и событиях, в частности, в школе Анналов, как раз и стало шагом к приданию коллективной памяти статуса важного источника исторического познания. Память групп, воплощенная в действиях по ознаменованиям, сохранению традиций и ритуалов, народное почитание героев и др. коммеморативные практики стали привлекать пристальное внимание историков. Время меняет коллективную память в такой степени, что можно говорить о культурно-исторических стратах в восприятии событий и личностей. "Интеллектуальная история" призвана произвести "раскопки" этих ментальных слоев для того, чтобы понять "объемность" и многозначность исторических процессов. Сама идея объективности/необъективности исторического знания и роли обыденной памяти, а также позиции историка появилась как результат столкновения двух противоположных позиций в отношении статуса исторического знания. С одной стороны, бытует принятое еще со времени эпохи Просвещения сциентистское понимание того, что существуют объективные исторические факты и достоверные исторические источники. Представление о том, что их можно надежным образом реконструировать, питали надежды историографов на существование метода классического историзма (Макаров, 2007). При этом предполагалось, что историк существует вне идеологии какой-либо референтной группы (там же, с. 164). С другой стороны, критики сциентизма трактуют историческую науку как результат "социального заказа", как заданную извне интерпретацию событий. А прошлое лишь используется для решения задач реальной политики. Между этими двумя крайними позициями в современной историографии существует множество оттенков мнений. При этом в историческом исследовании неизбежно возрастает роль изучения коллективной памяти, которую этот автор понимает, как надындивидуальную память - необходимый элемент человеческой культурной реальности - служащую посредником для проникновения культуры в историческое сознание (там же, с. 163).
Культурологические подходы к коллективной памяти
В культурологии имеется свой угол зрения на проблему коллективной памяти. Основными его характеристиками являются интерес к социальным институтам, концентрирующим следы прошлого и транслирующим их обществу, изменения в культуре общества, связанные с коммеморацией и забвением, роль искусства в процессах памяти, механизмы историкокультурной преемственности. Как полагают культурологи, их профессиональный подход к памяти означает изучение способов сохранения представлений об эстетических ценностях эпох, представлений о прекрасном в разные периоды истории, о нравственных принципах, о художественной выразительности, литературных стилях и жанрах искусства прошлого. Культурологический подход к памяти позволяет раскрыть то, как повседневная культура и художественная жизнь прошедших эпох входят в современный менталитет, создавая многослойную и многоликую картину культуры настоящего. Образы культур прошедшего времени воссоздаются и активно воспринимаются современными людьми благодаря коммеморации.
Понятие коммеморации используется как в исторических, так и в культурологических трудах. Е.О. Васильева называет явление коммеморации важнейшим элементом современной социально-культурной жизни общества, которое выступает транслятором ценностно-смысловых характеристик культуры от одного поколения к другому и определяет многомерность и многоуровневость феноменов культуры (Васильева, 2009, с. 40). Автор показывает на примере женского образа в живописи эпохи модерна созвучность этого периода современным процессам смены мировоззренческих ориентиров. Деятели современного искусства переосмысляя эпоху модерна, пытаются возродить былой стиль, вернуть к жизни это искусство, вновь открыть для себя красоту и ценность человека. Реакция на модернизм имеет самые разные формы, которые современное общество принимает и одобряет (Васильева, 2009, с. 42).
Роль кинематографа, транслировавшего официальный дискурс о военной истории, в частности, о Сталинградской битве, в конструировании образов коллективной памяти, показал Е.В. Волков. Автор справедливо полагает, что художественные фильмы могут рассматриваться как важнейший исторический источник для понимания представлений советских людей, особенно молодого поколения, о войне (Волков, 2015). Кинокартины о Сталинградской битве создавались в советской стране, начиная с военных лет и заканчивая временем перестройки. С точки зрения типологии фильмов, это были либо военные драмы, либо киноэпопеи. Кинофильм, как и любое художественное произведение, является продуктом своего времени, с одной стороны, и отражением мировоззрения автора, с другой. Но в широкий прокат в советское время могли, разумеется, попасть только фильмы, одобряемые партийным руководством, их и анализирует Е.В. Волков - это шесть фильмов, посвященных Сталинградской битве и снятых в 45-летнем интервале с 1944 по 1989 гг. Интересен замысел автора показать через различия в трактовке событий знаменитой битвы изменчивый фон институциональной памяти, которая, несомненно, оказывала воздействие на коллективную память.