Шесть фильмов - шесть интерпретаций. Первый из них - фильм режиссера А.Б. Столпера "Дни и ночи", снятый в 1944 г. Пафос фильма нацелен на то, чтобы показать, что настоящими героями Сталинграда являлись офицеры и солдаты Красной армии. Фильм украшен сценами исполнения народных песен воинами и дополнен кадрами хроники. Примечательно, что деятельность коммунистической партии, Сталина как руководителя страны и наркома обороны, судя по сюжету, играла не главную роль. По фильму заметно ослабление культа Сталина в советском обществе в период войны.
Фильм "Великий перелом" снял на киностудии Ленфильм в 1945 г. режиссер Ф.М. Эрмлер. Война показана, прежде всего, как напряженный труд военачальников. Партийное руководство не выглядит определяющим в фильме - многое зависит от принятия решений командующим фронтом. Решение, определяющее все развитие событий, принимает только один человек - командующий фронтом. В этой трактовке сквозит идея вождизма в духе советского официального дискурса того времени, когда и в Кремле, и на фронте все зависело от одной личности. При этом имя самого Сталина в картине также не упоминается в стиле пропаганды того времени.
Фильм "Сталинградская битва" был поставлен в 1949 г. режиссером В.М. Петровым. Именно этот фильм задал образец последующих советских киноэпопей о войне. Что характерно для пропаганды этого периода, центральной фигурой теперь является Сталин. Основной посыл фильма - "великий стратег" Сталин создал план разгрома немецких войск под Сталинградом, именно он руководит боевыми действиями. А в тылу, на каждом заводе, люди стоят у репродукторов и, затаив дыхание, с надеждой в глазах слушают очередную речь Сталина (Волков, 2015).
В 1956 г., уже в период оттепели, на киностудии Ленфильм завершились съемки и монтаж еще одного фильма о Сталинградской битве.
Режиссер А.Г. Иванов поставил картину "Солдаты" как экранизацию известной повести писателя-фронтовика В.П. Некрасова "В окопах Сталинграда" (1946г.). С резкой критикой фильма выступил представитель Главного политуправления Министерства обороны генерал-лейтенант М.А. Миронов. В итоге создатели картины согласились внести поправки. Из фильма были исключены какие-либо упоминания о неподготовленной эвакуации промышленных предприятий и населения из Сталинграда. На фоне замалчивания значимости фигуры Сталина усилена роль коммунистической партии, как "главного вдохновителя и организатора" побед советского народа. В новых условиях оттепели у кинематографистов появилась возможность не придерживаться строгих канонов политической конъюнктуры, когда советским зрителям представляли с экрана образы "гениального полководца" Сталина и советских генералов, как главных победителей нацистской Германии, а показать окопную правду войны. На экране предстали истинные герои и победители - простые солдаты и младшие командиры, которые ежедневно рисковали жизнью на фронте. Еще одним фильмом, в котором чувствуется время оттепели и стремление рассказать больше правды о войне, стала постановка режиссера А.Б. Столпера "Возмездие" (1967 г.). Картина снималась по роману К.М. Симонова "Солдатами не рождаются". В ней присутствуют отголоски времени перемен и осмысления последствий диктатуры Сталина. Упоминаются в фильме и репрессии советского командного состава накануне войны. Видимо, по причине наличия сцен, поднимавших острые вопросы, не совсем удобные для властей, фильм редко показывали на большом экране.
В 1972 г. на киностудии "Мосфильм" вышла еще одна художественная кинолента о Сталинградской битве - "Горячий снег" режиссера и участника войны Г.Г. Егиазарова по сценарию и одноименному роману писателя- фронтовика Ю.В. Бондарева. Фильм получил положительные отзывы, критика его оценила, как правдивое киноповествование, созданное авторами- фронтовиками, в котором со знанием дела показаны и боевые действия, и бытовые мелочи повседневной фронтовой жизни.
В условиях перестройки, в 1989 г., закончились съемки фильма "Сталинград", который являлся продолжением киноэпопеи "Освобождение", режиссера Ю.Н. Озерова, бывшего фронтовика и боевого офицера. В киноэпопее были показаны ошибки Сталина, говорившего надрывно и, как полагается, с кавказским акцентом. Он не верит разведке и принимает решение о неудачном наступлении в мае 1942 г. на Харьков. Подчеркивается, что его жестокий приказ № 227 не привел к каким-либо позитивным результатам.
Вождь запрещает эвакуацию заводов Сталинграда, чтобы не поднимать паники, и тем самым, обрекает на гибель массу гражданского населения. Итак, судя по экранным образам Сталинградской битвы, на разных этапах развития советского общества, создавались отличные друг от друга киноистории о Сталинградской битве. Видимо, можно считать данные фильмы своеобразными маркерами культурной политики и коллективной памяти советских людей о решающем сражении Великой Отечественной войны.
Обратный процесс - забвение в культуре рассматривается как важнейший инструмент построения новой культуры и новой идентичности. "Принудительное забвение" играет в этом процессе особую роль. Такой род забвения никогда не связан с полной утратой памяти, но является наиболее трагичным (Кочеляева, 2012, с. 10), поскольку носители памяти зачастую уничтожаются физически, а "неудобная" для власти версия исторической памяти вытесняется в маргинальную зону культуры и становится уделом диссидентов. Работа Н.А. Кочеляевой посвящена "трудным местам" памяти и выведению их из зоны забвения на примере создания музея, посвященного функционированию лагеря "Пермь-36" для политзаключенных, а также Соловецкого музея-заповедника. В течение долгого времени тема Соловецких лагеря и тюрьмы пребывала в поле принудительного забвения, и лишь с началом перестройки и формирования гражданского общества она была возвращена в сферу исторической памяти и стала предметом активной мемориальной политики (Кочеляева, 2012). "Принудительное забвение" прерывается только в ходе перемены всего "культурного ландшафта" страны и влечет за собой изменение социально-культурной идентичности.
Философия о коллективной памяти
Объектом целенаправленной философской рефлексии коллективная память становится только в период модерна (Турбина, 1998), поскольку в условиях традиционного общества сохранение прошлого задается самим укладом жизни его членов. В обществе модерна и постмодерна определенная трактовка событий прошлого тесно связана с самоидентификацией и легитимацией его групп и поэтому выделяется в специальную задачу.
В современном мире насаждение идеалов мультикультурного типа развития делает весьма размытым процесс идентификации человека с той или иной группой. Необходимость в определении принципиальных ориентиров в жизни (национальных, религиозных, этнических, групповых, сексуальных и др.) объясняет возрастающий интерес людей к прошлому, поскольку групповая идентичность предполагает приверженность одному из вариантов коллективной памяти. Однако разнообразие вариантов интерпретации истории той или иной группы в условиях современного мирового сообщества повлекло за собой размытие её идентичности и отсутствие определённого статуса. В силу этого для избавления от "расплывчатости" некоторые люди исповедуют упрощенные одномерные представления, часто связанные с обвинениями других групп.
В современном обществе разными исследователями фиксируются противоположные тенденции упадка памяти в форме тривиализации великих событий и преувеличения роли прошлого, в частности - в политических целях. По мнению Е.Г. Турбиной, главной проблемой функционирования коллективной памяти является её совмещение с критическим осознанием прошлого, поскольку "прославление и осуждение собственного прошлого одинаково опасны, когда они становятся целью сами по себе" (Турбина, 1998, с. 752).
Конструктивистский взгляд на коллективную память приобретает все большую популярность среди обществоведов, особенно в связи с проблемой "утраты" памяти, "социальных амнезий", ускользания фрагментов прошлого.
Такого рода феноменам и процессам посвящен ряд специальных работ (Baumeister, Hastings, 1997; Мокроусова, 2012; Кумыков, 2013 и др.). Явления искажения, забывания в коллективной памяти указывают на подвижную, нестабильную природу феномена памяти. Эта подвижность связана прежде
всего с переменчивостью культурного ландшафта, который требует выдвижения на первый план одних воспоминаний и "упущения" других. Это происходит, по мнению А.М. Кумыкова, в силу противоречивого восприятия и неоднозначной, ангажированной интерпретации прошлого политическими элитами и различными социальными группами, когда события и образы прошлого подвергаются социальной амнезии и становятся "лакунами памяти". Следствием этого процесса автор считает "дезорганизацию" памяти (Кумыков, 2013, с. 102). На наш взгляд, социальная амнезия является частью сложного процесса конструирования и деконструкции коллективной памяти, что сложно назвать дезорганизацией, поскольку именно в таком бурлении интерпретаций и обнаруживаются в каждый исторический момент контуры коллективной памяти. Исследователи анализируют и природу феномена искажения памяти: описывается два мировоззренческих полюса, которые определяют искаженное видение прошлого. На одном полюсе - ностальгия по ушедшему, рождающая пессимистический взгляд на мир, на другом расположена укорененная в коллективной памяти вера в прогресс, утверждающая оптимистическое мировоззрение (Мокроусова, 2012). Можно согласиться с автором в том, что каждая из этих позиций по-своему отражает глубинную психологическую потребность в защищенности - они обещают либо перемены к лучшему, либо иллюзорное прошлое в качестве убежища. Так социальные потребности формируют искаженный образ прошлого (там же, с. 60). И снова возникает вопрос, существует ли "истинный" образ прошлого? Не абстракция ли это? А может быть существование разного рода вариаций в трактовках истории и есть истинный порядок вещей, составляющий суть коллективной памяти?
Коллективная память в рамках социологической науки
Категория коллективной памяти родилась в недрах французской социологической школы. Научное наследие Э. Дюркгейма содержит множество идей, развитых впоследствии его учениками, идей, давших начало новым направлениям в современных социальных науках. Среди них идея о механизмах устойчивости и стабильности общественного устройства. Анализу коммеморативных практик, закрепленных в ритуалах, их решающей роли в поддержании стабильности первобытного коллектива Дюркгейм посвятил значительную часть своего масштабного труда "Элементарные формы религиозной жизни". Кроме того, его идея коллективных представлений, цементирующих сознание общества и передающихся из поколения в поколение (Дюркгейм, 1995) также выводит на мысль о существовании коллективной памяти общества. По верному замечанию А.Г. Васильева: "Дюркгейм оставил своим продолжателям следующее представление о коллективной памяти: это социально сконструированное пространство прошлого, наполненное коллективными воспоминаниями, носящими внеиндивидуальный сакральный характер" (Васильев, 2014, с. 162).
Морис Хальбвакс развил идею Дюркгейма о механизме передачи традиции. Он придавал большое значение семейной памяти и взаимоотношениям дедов с внуками как гарантии непрерывности социальной жизни. Феноменологический акцент в методологии позволил Хальбваксу более гибко, чем его учитель, соотнести коллективную память с индивидуальной (Хальбвакс, 2007). В системе Хальбвакса коллективная память - это уже не духовная субстанция, несводимая к сумме индивидуальных психических явлений, а атрибут социальной группы, который становится основным предметом социальной психики. Коллективная память для него - это некий общий ресурс, из которого разными индивидами извлекается разное содержание. По мнению современных авторов (Paezet al., 2016), идея Хальбвакса о "социальности" коллективной памяти имеет несколько аспектов:
во-первых, память социальна по причине ее интерсубъективного содержания, то есть люди помнят о прошлом, прежде всего, в связи с другими людьми. Во-
вторых, вспоминая, люди чаще всего используют своего рода опорные точки в виде социальных событий, причем разные социальные группы используют разные точки отсчета. Каждая социальная группа предоставляет своим членам определенные "социальные критерии", посредством которых они узнают и вспоминают мир. Эти социальные критерии действуют, даже когда индивид один. В-третьих, социальный характер памяти обусловлен ее языковой природой, ведь коллективная память основана во многом на речевых повторах, имеющих важные социальные функции. Коммуникативный процесс позволяет разделить индивидуальный опыт с другими, и это еще одно доказательство социальной природы памяти. Так, в современных исследованиях было показано, что люди связывают индивидуальные воспоминания о своей жизни с одними и теми же событиями общественной жизни.
Кроме того, память социальна благодаря своим функциям. Так, коллективная память помогает людям обрести социальную идентичность через интернализацию общих традиций и коллективных представлений, разделяемых группой. Причем если представление о прошлом имеет позитивный смысл "золотого века" - это глобальная, или ностальгическая функция. Вторая социальная функция связана с целями и потребностями группы, в этом смысле коллективная память - это своего рода реконструкция прошлого в соответствии с целями настоящего в жизни группы. Думается, не будет преувеличением сказать, что идеи Хальбвакса о многочисленности функций коллективной памяти продолжают вдохновлять современных психологов (Paez, etal., 2016). Данная тема разрабатывается как в плане уточнения социальнопсихологического содержания понятия коллективной памяти, его соотнесения с близкими понятиями социальной и массовой памяти, так и в плане разработки адекватной методологии эмпирических исследований.
Хальбвакс уточнил и детализировал понимание коллективной памяти не просто как механизма, обеспечивающего общественную солидарность, но и как явления, создающего базу для органичной включенности человека в ткань социальной жизни. Хальбвакс вводит понятие социальных рамок памяти (Хальбвакс, 2007) именно для того, чтобы объяснить, каким образом образуется неразрывная связь индивидуальной и коллективной памяти. Социальные рамки - это своего рода каркас, на который нанизываются индивидуальные воспоминания, приобретая смысл, опору и логическую связность. Социальные рамки задаются коллективной жизнью, но при этом коллективы могут быть 115 разными по своим характеристикам. Семья задает одни рамки, религия - другие. Человек включен в разные коллективы и поэтому социальные рамки его памяти многообразны. Ситуация множественности таких интерсубъективных пространств делает человека носителем сложного комплекса образов коллективной памяти в конкретном культурном контексте. Кстати, понятие интерсубъективности впоследствии успешно разрабатывалось в психологической антропологии, трактуемое как поле взаимопонимания, в котором существует общее культурное знание (Лурье, 2003). Хальбвакс решает две теоретические задачи: создает основу понимания социальной природы индивидуальной памяти и обосновывает понятие коллективной памяти как общего для членов группы содержания образов, базирующихся на единых, культурно обусловленных социальных рамках. Он интерпретирует функционирование коллективной памяти через использование феномена социальных групп. Во главу же угла своих рассуждений о закономерностях и механизмах коллективной памяти он ставит семью. Передача воспоминаний от дедов к внукам трактуется Хальбваксом как основной механизм трансляции коллективной памяти. Хальбвакс впервые в науке придал решающее значение семье, как группе-носителю коллективной памяти. Более того, именно такие социальные структуры, как семья и религия, согласно его теории, существуют благодаря механизму коллективной памяти. По словам Хальбвакса, "рассматривая свое прошлое, группа чувствует, что она осталась той же, и осознает свою самотождественность во временном измерении" (Хальбвакс, 2005, с. 22).