Статья: Концепт национальной науки в новом дискурсе цивилизаций

Таблица7

Легко заметить почти полное отсутствие интереса к проблематике национальной науки на протяжении 1960-1980-х годов. За 20 лет вышли всего два тома (47 и 68), посвященные соответственно исследованиям науки в Италии и Польше. По-видимому, концепция национальной науки как фактора международной конкуренции уже воспринималась как общее место и не представляла интереса для философов, так что даже всепроникающая идеология конкуренции между странами социалистического и капиталистического лагеря не могла этот интерес достаточно стимулировать. До крушения мировой системы социализма единственный том, в котором проблемы идеологической конкуренции не игнорировались, - это т. 134, посвященный науке в ГДР. Правда, уже была разрушена Берлинская стена, и данная конкуренция рассматривалась как уходящий феномен, влияние которого должно быть изжито. Р. Коэн, один из основателей серии, а также один из редакторов тома, не без пафоса рекомендовал его западным читателям как доказательство того, что традиции немецкой философии науки не прерывали своего существования «по обе стороны железного занавеса». При этом он призывал серьезно исследовать вопрос о том, что в действительности представляла собой научная деятельность в условиях тоталитарного строя, а заодно и посмеивался над стереотипами восприятия западными учеными коллег из социалистических стран и наоборот (Cohen 1991: ix-x).

Другая часть позитивистского концепта - идея национальной науки как фрагмента общемировой (не знающей никаких национально-культурных особенностей) - хотя и представлена в публикациях серии, но очевидно, что не она стала «запалом» той исследовательской активности, которая вспыхнула в 1990-е годы.

Два тома, опубликованные в 1980-е годы, служат примером такого традиционного подхода к исследованию национальной науки. Редактор-составитель «Польских исследований по философии естественных наук» (т. 68) В. Краевский, представляя том, пишет не о польской философии науки, а о философии науки в Польше, акцентируя внимание на именах, основных темах и произведениях. Он подробно останавливается на взаимоотношениях разных философских течений в послевоенной Польше, выделяя философию науки и антропологическую философию как направления, сформировавшиеся и в марксизме, и в томизме, и в феноменологии (Krajewsky 1982). По такому же принципу составлен и сборник «Итальянских исследований по философии науки» (т. 47). Все 25 авторов - итальянские ученые, но предметы их исследований - за единственным исключением - не имеют никакого отношения к контексту итальянской культуры. Вопросы о том, обусловлен ли выбор тех или иных тем, их популярность или непопулярность какими-то обстоятельствами итальянской истории или истории научного сообщества в Италии, в этой книге не поднимаются.

Следующий (после «Итальянских исследований…») том, посвященный тематике национальной науки, вышел в свет лишь через восемь лет. 1980-е годы были кризисным периодом, когда исследователи и издатели стали явно терять интерес к проблемам философии науки. Однако в это же время начал формироваться комплекс новых подходов, базис которого составляли идеи культурологического (антропологического) истолкования феномена науки. Наука стала все более интересовать исследователей как явление, имеющее локальное измерение, тесно связанное в своем развитии с историей и культурным достоянием конкретных стран. Вероятно, этому способствовало то, что в условиях глобализации борьба за мировое лидерство приобретала характер «конфликта цивилизаций», а не состязания между странами, принадлежащими к одному культурному миру. К тому же и распад социалистического лагеря, вследствие которого научные сообщества многих стран вынуждены были заново выстраивать самоидентификацию, дал мощный импульс развитию тематики национальной науки именно в этом аспекте.

К началу 1990-х годов данный тренд сформировался в достаточно представительное направление. Публикации «Бостонских исследований» свидетельствуют об этом со всей очевидностью. По указанной проблематике иной раз выходит по нескольку томов в год. Правда, издатели, видимо, оценив конъюнктуру, стали публиковать материалы, подготовленные задолго до того, как на эту проблематику стал расти спрос. Так, в 1996 году появляются «Китайские исследования по истории и философии науки и техники» - сборник работ китайских ученых, написанных между 1979 и 1985 годами. В 1998 году - «Японские исследования по философии науки» (т. 45). Судя по тому, что этот том вышел в то время, когда в серии шли уже номера третьей сотни, он долго томился в планах издательства. Обе книги вполне соответствуют концептуальной схеме, восходящей к Боклю, так же как «Философия и концептуальная история науки на Тайване» (т. 141). Однако другие тома - это уже в той или иной мере продукты совсем иной эпохи в исследованиях национальной науки.

Национальная наука в эпоху «конфликта цивилизаций»

Характерное для последних десятилетий представление борьбы за мировое лидерство в терминах хантингтоновской концепции конфликта цивилизаций до определенной степени возвращает исследователей науки к теоретическим истокам. Снова проблематизируются темы, в русле которых некогда возникло понятие национальной науки. Опять на повестку дня выходит вопрос о природе и влиянии культурных различий на организацию и тематическую структуру научных исследований, а также на особенности государственной политики в области науки.

В создающемся на наших глазах массиве исследований выделяется критика базовых теоретических наработок XVIII-XIX веков. Наиболее резкая и дотошная критика, как и следовало ожидать, исходит от представителей тех стран, которые были объектом и более или менее добровольным реципиентом идеологии и достижений западной науки. Причем характер критики во многом зависит от того, насколько добровольно входили те или иные страны во взаимодействие с наукой - достоянием ведущих держав мира. Наиболее отчетливо разница в градусе критического настроя видна на примере стран неевропейской культуры. В Европе, даже в православной, например в Греции, некоторая вестернизация не воспринималась как чрезмерная цена за модернизацию страны, особенно в научном отношении.

Такая цена не особенно смущала даже власти Оттоманской империи, а уж создателей Турецкой республики тем более. Будучи европейски образованными людьми, последние имели обычное для конца XIX - начала XX века позитивистское представление о науке, т. е. видели в ней институт, производящий теории, которые не задевают ни ментальности, ни моральных аспектов жизни нации (даже тех, что тесно связаны с экономикой). Поэтому они считали целесообразным начинать модернизацию страны именно с науки8.

Сегодняшние турецкие исследователи науки вполне понимают ограниченность такого инструментального отношения к науке, а также взаимное лукавство тех, кто предлагал, и тех, кто принимал плоды западной науки и просвещения. Так, Б. Килинч утверждает, что определенные надежды связывало с европейской наукой и оттоманское правительство, прежде всего - желая обзавестись передовыми видами вооружения. Однако эффект от этого заимствования был куда скромнее, чем планировалось. «Удивительно, но европейцы, как правило, не проявляли охоты открывать военные и инженерные технологии тому, кого считали своим традиционным противником» - поясняет досадный оборот дела исследовательница (Kilinз 2005: 255). Правда, у нее находятся и другие объяснения, не только политического характера.

Анализируя историю науки в своей стране, Б. Килинч и другие турецкие ученые рассматривают ее теперь через призму не только инструментальных контактов с Западом, но и контактов, влияющих на образ жизни и ценности. А в этом случае вопросы о том, почему история науки сложилась так, как сложилась, выводят исследователей в сферу тонких культурных взаимодействий. Например, рассматривая перечень научных трудов по астрономии, переведенных на турецкий язык в XVII - начале XIX века, Килинч обращает внимание на «подозрительное отсутствие канонических трудов Коперника, Кеплера, Галилея или Ньютона» и соответственно - на то, что нет «никаких сведений» о том, что споры между сторонниками гео- и гелиоцентризма сколько-нибудь серьезно интересовали турецких ученых того времени. Этому факту она находит достаточно неожиданное объяснение. Оказывается, таким образом сказалось отсутствие у образованных людей вкуса к произведениям, написанным в форме диалога. В тогдашней турецкой литературе такой жанр попросту не существовал (Kilinз 2005: 254-255).

Б. Килинч также отмечает, что воздействие западной науки на развитие науки в Оттоманской империи имело серьезные особенности в зависимости от того, кто в то или иное время считался представителем Запада. В XVIII веке его воплощением служила Франция. Со второй половины XIX века в образе «Запада» стали проступать черты Великобритании, а с конца XIX века - Германии.

О. Бахадир и Х. Данишман в исследовании развития науки в поздний оттоманский - начальный республиканский период турецкой истории выделяют ряд определяющих моментов. Прежде всего они считают главной заслугой реформаторов-республиканцев создание обстановки, благоприятствующей развитию институтов современного образования и деятельности ученых. Однако этот успех был обусловлен и обстоятельствами предшествующей эпохи. Так, в противовес консервативной системе религиозного образования через медресе еще оттоманским правительством были созданы либеральные школы, готовившие врачей, а также военных и гражданских инженеров. Из них впоследствии и вышли руководители системы образования, созданной республиканцами. Республика, таким образом, унаследовала от оттоманского периода респектабельную научную традицию, представленную рядом ученых, имеющих международное признание. Более того, ученые и издатели научных трудов, которые определили характер и последствия республиканских реформ в области образования и науки, сами могли обеспечить непосредственный перенос «свежайших» научных достижений, поскольку имели дипломы и ученые степени лучших учебных заведений Европы.

Перечисленные факторы способствовали эффективному устранению всего, что могло препятствовать свободному развитию науки и превращению турецких университетов (после реформы 1933 года) в современные институты образования и проведения исследований.

Данный пример интересен тем, что подобная историческая схема вполне могла бы быть интерпретирована в духе старого концепта национальной науки. Иначе говоря, выводы этого исследования можно было бы представить как демонстрацию того, что для науки не существует национальных границ. Между тем авторы ставят себе в заслугу выделение ключевых характеристик «уникального прецедента перенесения науки» в культуру своей страны (Bahadir, Daniєman 2005: 306-307). Здесь отчетливо видно смещение фокуса исследовательского интереса к проблемам развития науки в отдельных странах.

Правда, для турецких ученых (по крайней мере, для авторов сборника) вопрос о том, насколько далеко и как резко можно допустить смещение фокуса в сторону исследования национальных (локальных) аспектов науки, очень серьезен. Не такой уж далекий оттоманский период истории турецкой науки несет на себе следы разрушительного воздействия и религиозного шовинизма, и этнического национализма, и знание об этом обостряет гражданскую ответственность исследователей. В уже цитированной статье Б. Килинч достаточно жестко, хотя и не вступая ни с кем в полемику, говорит об историках, которые, руководствуясь определенной идеологией, «упускают из виду» те или иные культурные влияния или отрезки времени (Kilinз 2005: 258). В результате история начинает трактоваться в интересах того или иного сообщества, идентифицирующего себя по религиозному, этническому или политическому признаку. Скажем, понятно, кто выигрывает, если идеи европейской науки объявляются прямо вытекающими из контекста восточной культуры.

Однако в «Бостонских исследованиях» представлены и такие подходы к истории науки, сторонников которых вряд ли можно смутить упреком в идеологической ангажированности. Хотя они, пожалуй, рассматривают свою позицию как вынужденную, ибо считают себя пострадавшими от идеологии, фундирующей всем известный позитивистский концепт национальной науки. Поэтому для них дело чести - обнажить и корыстные интересы его создателей, и ряд фальсификаций исторического материала, обусловленных именно идеологическими установками европейских историков.

В частности, книга «Наука и империи» (т. 136), вышедшая в 1991 году, поднимает проблему становления «колониальных моделей науки» и их влияния на особенности науки в странах, освободившихся от колониального ига. В контексте постколониального дискурса обсуждается и роль науки как средства укрепления господства колонизаторов. Так, доказательству тезиса, согласно которому именно таким целям служила интерпретация науки как исключительно европейского по происхождению феномена, посвящает интереснейшую главу Р. Рашид в книге «Развитие арабской математики: между арифметикой и алгеброй» (т. 156).