Фактически здесь на историю науки распространяются те критические приемы, которые в 1970-х годах разработал арабский философ Э. Саид, автор знаменитой книги «Ориентализм». Объект анализа в этой книге - то, что Саид вслед за Д. Хэем называет «идеей Европы» («идея европейской идентичности как превосходства над всеми другими народами и культурами»). Соответственно в практиках европейских ориенталистов разоблачаются приемы установления и оправдания гегемонии колонизаторов над покоренными народами. Особое место отводится арабскому Востоку, поскольку «это не только сосед Европы, но еще и место расположения ее самых больших, самых богатых и самых старых колоний, это исток европейских языков и цивилизаций, ее культурный соперник, а также один из наиболее глубоких и неотступных образов Другого» (Саид 2006: 16, 8).
Рашид, применяя критический инструментарий Саида к исследованиям истории математики, не вполне разделяет его радикализм, источником которого служит убеждение, что «по большому счету только арабский и исламский Восток представлял для Европы серьезный вызов на политическом и интеллектуальном, а иногда и на экономическом уровнях» (Там же: 115). Он только позволяет себе выразить назидательное изумление по поводу того, что представление о науке как исключительно европейском феномене продолжает жить и в наши дни, несмотря на широкую известность, например, исследований Дж. Нидама по истории китайской науки, на многочисленные труды, посвященные арабской науке, и т. п. (Rashed 1994: 333).
После этого он предлагает ряд исторических фактов, обращение к которым призвано пробудить критические способности тех, кто упорствует в евроцентрическом понимании науки. Например, он напоминает, что для математиков и философов XVIII века - Ж. д'Аламбера, Ж. А. Кондорсе, Б. Фонтенеля - «было бы абсурдом выведение классической науки исключительно из науки и философии греков». Определение ее как европейской означало для них только одно: совпадение момента эмпирической истории с неким пунктом истории идеальной. Поэтому-то сотруднику д'Алам-бера и Кондорсе математику Ш. Боссю не казалось зазорным утверждать, что все великие люди древности увлекались математикой и поддерживали ее. В числе великих им упоминаются халдеи, египтяне, китайцы, индийцы, греки, латиняне, арабы и другие (Rashed 1994: 335).
А вот уже в XIX веке после ряда таких «открытий», как исключительная способность флективных индоевропейских языков к созданию абстрактных понятий, пригодных для создания языка науки (Шлегель), а тем более после расистских выводов из этой концепции, сделанных Э. Ренаном, математики и историки науки находят себя в доказательствах того, что арабская наука не внесла9 никакого оригинального вклада в развитие того, что унаследовала в свое время от греков (Ibid.: 336-339).
Кстати, Рашид отмечает и такой интересный момент: к характерным особенностям классической науки (и, соответственно, заслугам ее создателей) европейцы причисляют разработку экспериментальных методов и создание строгих методов математического доказательства. При этом в перечень недостатков арабской науки (и математики, и естествознания) всегда включают ее практическую направленность. Автор считает своим долгом восстановить историческую справедливость, требуя, наконец, признать несомненную и решающую роль арабских ученых в создании экспериментального метода классической науки. Тем более что даже среди европейских ученых XIX века такого взгляда придерживались, например, А. Гумбольдт и С. Карно.
А что касается математических методов, то здесь и вовсе, по мнению Рашида, имеет место научная недобросовестность историков, доходящая иногда до смешного. Например, у автора известной «Истории естествознания» П. Таннери он находит утверждение о том, что Диафант, написавший знаменитую «Арифметику», не принадлежал к греческой математической школе и в этом смысле «вряд ли был греком», и тут же - что арабская «Алгебра» ни в чем не превосходит уровня «Арифметики» (Rashed 1994: 336-339). Более того, даже «картезианская революция» в свете беспристрастной истории достижений арабской математики оказывается плодом «неточно интерпретированной или урезанной истории» (Ibid.: 343). Скромно претендующий на выяснение тех последствий, которые влечет за собой интерпретация науки как порождения исключительно европейской культуры, Рашид предлагает такое смещение фокуса в истории науки, которое камня на камне не оставляет от (пока?) доминирующей традиции.
Очень важно, на мой взгляд, подчеркнуть, что наблюдаемое обращение к новому концепту национальной науки не просто оживляет тематику старинных споров и поощряет переосмысление, казалось бы, канувших в прошлое сущностей. Здесь возникают и сюжеты, неведомые прежде исследователям науки. Например, поднимаются вопросы не только о том, как культурная специфика того или иного общества может повлиять на судьбу науки в соответствующей стране, но и о тех изменениях в культуре, которые возникли под влиянием науки.
Иллюстрацией может служить позиция авторов и составителей сборника «Восприятие дарвинизма в Иберийском мире: Испания, Испанская Америка и Бразилия» (т. 221). Здесь наряду с работами, посвященными философскому анализу тех или иных конструктов биологической теории эволюции, имеются статьи о социальных последствиях распространения теории естественного отбора в странах, переживающих процесс формирования национального самосознания. Наука, философия, образование, перипетии политической истории через призму дарвиновской идеи видятся акторами единого драматического процесса. Концепция науки, восходящая к идеям европейского просвещения, и ее роль в формировании национальной идентичности мексиканцев затрагиваются в «Мексиканских исследованиях по истории и философии науки» (т. 172). В очень скромном аспекте, но фактически ту же цель формирования идентичности имеют в виду создатели сборника «Квебекских исследований», когда отмечают, что им впервые удалось собрать под одной обложкой работы англоязычных и франкоязычных канадских специалистов (т. 178).
Особенные задачи объединяют исследователей философии из стран Восточной Европы. Например, в «Эстонских исследованиях по истории и философии науки» (т. 211) говорится о ценности того уникального исторического опыта, который имеют эстонцы в области организации науки - и как (в прошлом) представители великой державы, и как (в настоящем) граждане маленькой страны, перед которой стоит задача интеграции в европейскую систему производства научных исследований (Martinson 2001).
Для стран, традиционно входящих в группу создателей и лидеров современной науки, выдвижение нового концепта национальной науки тоже содержит серьезные вызовы. Так, ряд авторов французского тома поднимают вопрос, соответствует ли магистральной линии развития философских исследований науки то внимание к проблемам сознания и субъективности, которое отличает современную философию науки во Франции от ориентированной на формальные методы эпистемологии в англосаксонских странах. Если оправдается предположение о том, что в XXI веке философия науки вновь станет спекулятивной дисциплиной, это сулит французам некоторые преимущества (Fagot-Largeault 2009; Parohhia 2009).
В России, насколько я могу судить, актуальность и перспективность подобной проблематики практически не осознается. В противном случае формулировка основной цели развития национальной науки не могла бы, например, быть сведена к очередному призыву достичь «мирового уровня», но содержала бы концепт той специфической миссии, которую российская наука принимает на себя как в жизни своей страны, так и в мировой науке. «Мировой уровень» - это ведь всего лишь характеристика степени нашего знакомства с инструментальными новшествами, доступными современным ученым. Само по себе желание овладеть этим арсеналом похвально. Беда в том, что как таковое оно неосуществимо. Новые инструменты создаются под новые задачи, но на право выдвигать такие задачи, т. е. на участие в формировании повестки дня современной науки, мы, похоже, не претендуем10.
Мы все еще невосприимчивы к идее, которая не так уж и нова: мировому сообществу мы можем быть интересны только там, где мы оригинальны и в постановке, и в подходах к решению научных задач. Отдельные области знания уже продемонстрировали в своем развитии эвристический потенциал этой идеи. Примером является тот эффект, который дали разработки автохтонных моделей капитализма. Речь идет не только об экономическом успехе, скажем, Сингапура, где одна из таких моделей была положена в основу политики реформ, но и о тех теоретических находках, которые стали неотъемлемыми достижениями мировой экономической мысли. На мой взгляд, похожие тренды все более обнаруживаются и в современном развитии комплекса естественно-математических наук, а стало быть, подлинный выход на мировой уровень для нас возможен только при осознании себя полноправными, достойными носителями традиций и ценностей своей культуры и выразителями своих интересов.
Литература
концепт национальная наука
1. Бокль, Г. Т. 2007. История цивилизаций: История цивилизации в Англии. М.: Директ-Медиа.
2. Бэкон, Ф. 1972. Новая Атлантида. В: Бэкон, Ф. Соч.: в 2 т. Т. 2. М.: Мысль.
3. Гуриев, С., Ливанов, Д., Северинов, К. 2009. Шесть мифов Академии наук. Эксперт 48(685): 53-56.
4. Кареев, Н. И. 1992. О духе русской науки. В: Маслен, М. А., Русская идея. М.: Республика, с. 171-184.
5. Матурана, У. К., Варела, Ф. Х. 2001. Древо познания. Биологические корничеловеческого познания. М.: Прогресс-Традиция.
6. Основы политики Российской Федерации в области развития науки и технологий на период до 2020 года и дальнейшую перспективу (Проект документа). URL: http://www.snto.ru/page.php?parent_id=140
7. Саид, Э. 2006. Ориентализм. СПб.: Русский мир.
8. Тишков, В. А. 2000. Нация - это метафора. Русский архипелаг. URL: www.archipelag.ru/geoculture/new_indent/postnatio/nation
9. Чехов, А. П. 1987. Записные книжки. Соч.: в 18 т. Т. 17. М.: Наука.
10. Щетинина, Г. И. 1976. Университеты в России и устав 1884 года. М.: Наука.
11. Bahadir, O. R., Daniєman, H. H. G. 2005. Late Ottoman and Early Republican science periodicals. Turkish Studies in the History and Philosophy of Science 244: 285-307.
12. Cohen, R. 1991. Preface. World Views and Scientific Discipline Formation Science Studies in the German Democratic Republic. BS. Vol. 134: iv-xvi.
13. Fagot-Largeault, A. 2009. The Legend of Philosophy's Striptease (Trends in Philosophy of Science). French Studies in the Philosophy of Science Contemporary Research in France. BS. Vol. 276: 25-49.
14. Kilinз, B. 2005. Ottoman Science Studies - a Review. Turkish Studies in the History and Philosophy of Science. BS. Vol. 244: 251-263.
15. Krajewski, W. 1982. Introduction: Polish Philosophy of Science. Polish Essays in the Philosophy of the Natural Sciences. BS. Vol. 68: 3-17.
16. Martinson, H. 2001. Formation R&D Policy in a Small Country in a Changing World. Estonian Studies in the History and Philosophy of Science. BS. Vol. 219: 63-76.
17. Parohhia, D. 2009. French Philosophy of Tеchnology. French Studies in the Philosophy of Science Contemporary Research in France. BS. Vol. 276: 51-70.
18. Rashed, R. 1994. The Development of Arabic Mathematics: Between Arithmetic and Algebra. BS. Vol. 156.
19. Scientific Glasnost. Nature 464. 11 March 2010. URL: http://www. nature.com/nature/journal/v464/n7286/full/464141b.html
Ссылки
1 Скажем, дискуссия «о судьбах российской науки», которую журнал «Эксперт» начал статьей «Шесть мифов Академии наук» (Гуриев и др. 2009). Впрочем, инициаторы дискуссии скорее использовали тему «судьбы» как повод для продвижения вполне прозрачных интересов другого рода.
2 Пожалуй, с его точки зрения, скорее имело смысл говорить о национальных особенностях препятствий к развитию науки. Ведь именно культурные и политические традиции, вкусы, ценности - корень многочисленных предрассудков, которые подавляют критические способности отдельных людей. Подчиняя свое сознание традиции, мнению большинства или ограничивая свой кругозор интересами какой-либо социальной группы, люди волей-неволей впадают в зависимость от этих ложных, по мнению Бэкона, богов (идолов), чьи многочисленность и своенравие уже сами по себе служат преградой на пути к единому богу (единой истине).
3 Если называть нациями «государственные образования, то есть согражданства» (Тишков 2000), определяемые не по этнической, а по территориальной идентичности.
4 Н. Кареев (1992), русский историк-позитивист, обращаясь к исследованию духа русской науки, заметил, что предмет подобного исследования возникает сам собой в обстановке, когда для Ф. Гизо самой истинной историей цивилизации является история Франции, для Г. Бокля - Англии, а для Г. В. Ф. Гегеля - Германии.
5 В России, например, «положение профессоров в качестве чиновников в университетах было закреплено в уставе 1884 года и постоянно подчеркивалось на всех официальных церемониях» (Щетинина 1976: 167).
6 Чтобы обозначить эту автономию терминологически, в англоязычных странах сформировалась (у нас формируется) практика обозначения философии науки (в смыслеphilosophyofscience) термином «эпистемология».
7 См.: Boston studies in the philosophy of science (BS) V. 45, 47, 68, 121, 134, 141, 156, 172, 178, 179, 186, 190, 219, 236, 221, 244, 276.
8 Один из виднейших идеологов турецких реформ З. Гёкальп прямо говорил: «Наша первая цель - для отдельных людей и для нации - это наука» (цит. по: Kilinз 2005: 257).
9 Потому, например, что арабский язык относится не к флективным, как индоевропейские языки Европы, а к агглютинативным, которые в принципе не приспособлены к выражению жестких логических связей. А может быть, потому, что люди Востока по своему психологическому складу чужды всякой дисциплине, в том числе не способны последовательно, дисциплинированно (доказательно) рассуждать. Рашид показывает, что примерно за 100 лет идеологическая установка подавила первоначальное стремление европейских ученых к независимому, критическому восприятию исторической действительности и даже роковым образом ослабила их логику.
10 «Стратегической целью государственной политики в области развития науки и технологий является выход Российской Федерации к 2020 году на мировой уровень исследований и разработок» (Основы… 2011) - разве такая формулировка стратегической цели не содержит имплицитного отказа от претензий на лидерство в мировой науке?