Я дорожила этим ощущеньем.
<.> О Господи, я только сейчас и начинаю понимать, насколько важным было для меня то ощущенье! Да, и это странно.
Что именно? Да то, что я сама отныне стану лишь частичкой мира, что и на мне появится налет той патины.
[9. С. 164-165] Здесь и далее в примерах полужирным шрифтом выделяются метафоры внутреннего мира человека.
Здесь можно выделить три прагматических фактора, вызывающих у говорящей1 ощущение языковой лакуны и потребность ее заполнить.
1. Героиня стихов испытывала в присутствии человека, о котором рассказывает, некое ощущение - и отдает себе отчет в этом.
2. Это ощущение для нее очень значимо. Об этом свидетельствуют не только ее прямые утверждения Я дорожила этим ощущеньем... насколько важным было для меня //то ощущенье!, но и сам факт, что она рассказывала о своем ощущении следователю, официальному лицу (именно к нему обращена ее речь). В такой ситуации говорить о каких-то не относящихся к делу чувствах было бы неуместно - она объясняет, почему продолжала встречаться с этим человеком несмотря на то, что на ней собирался жениться другой. (Интересно, что следователь не перебивает ее, в то время как слова ее нового знакомого о своих чувствах вызвали вопрос, почему он говорит о том, //что не имеет отношенья к делу [9. С. 169].)
3. Это ощущение, на взгляд героини, не имеет краткого названия (не названо одним словом либо устойчивым выражением) - иначе бы она его назвала.
Когда у говорящей возникла потребность заполнить индивидуально ощущаемую языковую лакуну, начинается выбор языковых средств для этого. Судя по фразе Нет! я вам говорю не о любви!, начало описания остается непонятым: у собеседника в уме не создалось образа того ощущения, о котором идёт речь. Испытывал ли он сам что-то подобное? Вероятнее всего, нет. Чтобы сделать свою мысль понятнее, героиня стихов добавляет к уже употребленной метафоре все вокруг // существовать переставало новую развернутую метафору пленки или патины, возникающей на поверхности вещей - настолько неожиданную в контексте ситуации, что при первом прочтении читатель может предположить, будто рассказчица страдала галлюцинациями. Но, постепенно узнавая, что с психикой у нее все было в порядке, судя по тому, что у нее легко складывались отношения с людьми (она работала в театре, собиралась замуж), читатель понимает, что здесь метафорически передано ощущение особой важности общения Будучи представленным в художественном произведении, индивидуальноавторский концепт оказывается приписан литературному персонажу или лирическому герою, поэтому корректнее судить о репрезентации внутреннего мира героя, а не автора. Косвенное доказательство того, что подобные ощущения волновали и автора, находим в других его стихах. Так, в стихотворении 1962 г. «Я обнял эти плечи и взглянул // на то, что оказалось за спиною...» героиня стихов не вызывает у их лирического героя того чувства, которое воспето в «Посвящается Ялте», и потому он вместо нее рассматривает мебель, заканчивая стихи пессимистичной констатацией: И если призрак здесь когда-то жил, // то он покинул этот дом. Покинул [9. С. 11]. В более поздних стихах Бродского тема слияния и неслияния человека с окружающим миром продолжается:...отсутствие мое большой дыры в пейзаже //не сделало [Там же. С. 323]; Человек, дожив до того момента, когда нельзя // его больше любить, брезгуя плыть противу // бешеного теченья, прячется в перспективу [Там же. С. 390]; Ты - никто, и я - никто. // Вместе мы - почти пейзаж [Там же. С. 447]. В художественном мире Бродского свойство человека выделяться из пейзажа обретает особую важность. с тем знакомым, которого убили и о котором расспрашивает следователь. При этом назвать это ощущение любовью героиня отказывается. Видимо, для нее особо значима именно иллюзия «сходства» всех вещей, не относящихся к ее общению с другом.
Обратимся к другому примеру репрезентации индивидуально-авторского концепта психического явления. В романе В.В. Набокова «Приглашение на казнь» Цинциннат делает записи в тюрьме перед казнью, слабо надеясь, что их кто-нибудь прочтет. Он пишет:
Я снимаю с себя оболочку за оболочкой, и наконец... не знаю, как описать, - но вот что знаю: я дохожу путем постепенного разоблачения до последней, неделимой, твердой, сияющей точки, и эта точка говорит: я есмь! - как перстень с перлом в кровавом жиру акулы, - о мое верное, мое вечное... и мне довольно этой точки, - собственно, больше ничего не надо [10. С. 194].
Здесь внешние обстоятельства ситуации иные: у героя нет собеседника, о котором ему было бы что-то известно, есть только надежда обрести читателя в будущем - если записи не будут уничтожены. Но налицо те же прагматические факторы: (1) Цинциннат путем некоторой психологической практики приходит к ощущению в себе чего-то неделимого и существенного, осознавая его; (2) значимость этого ощущения заставляет героя высказаться об этом в краткое время, отведенное ему до казни; (3) он не может кратко выразить свое ощущение, прямо признает это: не знаю, как описать. В выборе языковых средств он останавливается на двух метафорах: метафоре точки и метафоре перстня с перлом (вторая метафора, по мнению С. Давыдова, восходит к учению гностиков, где под перлом подразумевается бессмертный дух человека [11. C. 86]).
Те же прагматические факторы наблюдаются и в других случаях индивидуально ощущаемых лакун:
1. говорящий переживает некое психическое явление и осознает это,
2. оно личностно значимо1
и (3) говорящий не находит для него краткого названия Фактор личностной значимости существен вот почему: чтобы у человека была возможность о чем-то говорить, предмет речи должен находиться в фокусе его внимания. А то, для чего нет ни слова, ни общенационального концепта, может удерживаться в фокусе внимания только при условии обладания особой личностной значимостью. Восприятие человеком того, что не отражено на концептуальном и языковом уровнях одновременно, подобно восприятию у не обладающих речью млекопитающих: человек не вычленяет нечто как объект, будучи тем не менее способным реагировать на проявления этого (например, особым набором эмоций). Личностная значимость этого процесса помогает вычленить объект восприятия. Отметим, что для мотивации говорящего при этом неважно, испытывает ли он «временную афазию», в то время как в его национальном языке имеется слово для его ситуации (личностная / субъективная лакуна), или же слова для данной ситуации в языке нет (концептуально-языковая лакуна). Важно, что лично он не может выразить то, что хочет, одним словом и подбирает выражения, одновременно формируя концепт.
Поэтому эти прагматические факторы выделяются применительно к более общему понятию - индивидуально ощущаемым лакунам..
Эти прагматические факторы вызывают у говорящего потребность заполнить индивидуально ощущаемую языковую лакуну с помощью подбора языковых средств. Можно сделать вывод, что подобные чувства и ощущения могут быть в общих чертах поняты при отнесении их к некоему классу, к более общей категории (ко всем видам ощущения важности общения с конкретным человеком - в примере из Бродского, ко всем вариантам осознания себя - в примере из Набокова), а для того, чтобы появилась возможность это сделать, психическое явление сначала пытаются обозначить, выразить образными средствами, важную роль среди которых играет метафора (в когнитивной лингвистике понимаемая не только как образное средство, но и как способ мышления).
Следует уточнить, что при анализе художественной литературы принято разграничивать художественный образ и концепт (в том числе индивидуально-авторский). И образ и концепт являются единицами авторского сознания, различия между ними сводятся к тому, что «...образ, будучи двусторонней единицей, имеющей план выражения и план содержания, непосредственно дан в произведении. <...> Концепт же, скорее, «задан», а не «дан», мы реконструируем его по тексту, по следам его репрезентации, но никогда не можем его охватить в полном объеме» [12]. Во многих случаях (можно предположить, что в большинстве) художественные образы связаны с уже известными концептами. Приведем пример из романа «Дар» В.В. Набокова: Он шел по улицам, которые давно успели втереться ему в знакомство, - мало того, рассчитывали на любовь; и даже наперед купили в его грядущем воспоминании место рядом с Петербургом, смежную могилку... <...> Вот, наконец, сквер, где мы ужинали, высокая кирпичная кирка и еще совсем прозрачный тополь, похожий на нервную систему великана, и тут же общественная уборная, похожая на пряничный домик бабы-Яги [13. С. 49]. И олицетворение улиц, способных занять место в воспоминаниях главного героя, оживление стертой метафоры «занять место» с помощью выражений успели втереться ему в знакомство, рассчитывали на любовь, купили в его грядущем воспоминании... могилку, и индивидуально-авторские сравнения, остраняющие тополь и общественную уборную, помогают создать выразительные художественные образы, но не связаны с возникновением каких-либо новых концептов: способность человека запоминать то, что производит на него впечатление, общеизвестна, хоть и называется не одним словом, а остраненно воспринимаемые материальные предметы (тополь, уборная) имеют даже однословные названия. От таких случаев необходимо отличать те, которым посвящена данная статья: когда образными средствами создается новый концепт.
Входящие в нашу выборку представленные в индивидуально-авторских описаниях психические явления, названия которых не зафиксированы в национальном языке, можно разделить на две группы: (1) непосредственно ассоциируемые с их источником либо объектом и (2) характеризуемые по их внутреннему строению, независимо от того, что их вызвало либо на что они направлены В обоих случаях эти ассоциации или характеризация приписаны автором персонажу произведения или его лирическому герою, т.е. отслеживаются из текста..
1. Группа психических явлений, ассоциирующихся с их источником либо объектом, в нашей выборке представлена различными чувствами. Сюда входят следующие две подгруппы.
1.1. Концептуально-языковая лакуна может ощущаться автором, когда у него возникает потребность описать особенности своего отношения к окружающей природе. Пример - одно из «Восьмистиший» Осипа Мандельштама:
Шестого чувства крохотный придаток Иль ящерицы теменной глазок,
Монастыри улиток и створчаток,
Мерцающих ресничек говорок.
Недостижимое, как это близко - Ни развязать нельзя, ни посмотреть, - Как будто в руку вложена записка И на нее немедленно ответь...
[14. С. 199].
Чтобы понять, о чем здесь говорится, вспомним стихи Мандельштама «Ламарк» [Там же. С. 185-186]. В обоих стихотворениях речь идет о возможности сопереживания низшим животным, не наделенным человеческими чувствами (но, вероятно, имеющим нечто свое, недостижимое, то, что для человека было бы «шестым чувством»).
Сопоставляя стихотворения Мандельштама «Ламарк» и «Шестого чувства крохотный придаток...», А. К. Жолковский пишет: «... эволюционная лестница существ - локальная тема данного текста («Ламарк». - Ю.Г.) - видится двигающемуся по ней вспять поэту как постепенное разлучение с миром зрения, полнозвучья, красного дыханья, гибкого смеха; вместе с низшими организмами он оказывается отрезанным от Моцарта. В «Восьмистишиях» поэт подходит к тому же провалу с противоположной стороны - желанным, но недоступным предстает мир улиток и створчаток» [15]. Уточним, что желанен скорее не весь «мир улиток» с его глухотой и ограниченностью зрительного восприятия, а те недоступные человеку ощущения, которые в нем возникают. И, может, даже не столько они сами (едва ли лирический герой стихотворения согласился бы запереться в таком «монастыре»!), сколько способность ненадолго в них проникнуть.
Другое чувство, вызываемое природой, описал В.В. Набоков. Индивидуально-авторский концепт «ЧУВСТВО ЗВЕЗДНОГО НЕБА» впервые появляется в его романе «Дар» (даты первой публикации - 1937-1938 гг.), но разъясняется с помощью метафоры только в «Подлинной жизни Севастьяна Найта» (дата первой публикации - 1941 г.). Оба персонажа, испытывающие это чувство, являются главными героями - каждый в своем романе, при этом - писателями, и сам автор выступает их прототипом; можно предположить, что их переживания были знакомы и автору. Герой «Дара» Федор Константинович Годунов-Чердынцев оказывается носителем очень редкого и мучительного, так называемого чувства звездного неба, упомянутого, кажется, только в одном научном труде, паркеровском «Путешествии Духа» [13. С. 147-148] - больше в романе об этом чувстве не упоминается. Оно названо по смежности с тем, что его вызывает. Характеризуя героя как человека неравнодушного к звездному небу, такая метонимия все-таки оставляет его чувство за гранью восприятия читателя. Аллюзия на неизвестный современному читателю научный труд (возможно, и вообще не существующий - Набоков позволял себе такую игру с читателем) тоже не проясняет дела. И только метафора в романе «Подлинная жизнь Севастьяна Найта» помогает понять приблизительную тональность описываемого чувства: Years later Sebastian wrote that gazing at the stars gave him a sick and squeamish feeling, as for instance when you look at the bowels of a ripped-up beast [16. Р. 114]. Из метафорического сравнения ясно, что звездное небо вызывает у героя некий трепет, почти страх, доходящий до болезненности.
1.2. Вторая подгруппа концептуально-языковых лакун наблюдается в сфере чувств, испытываемых по отношению к человеку: к самому себе либо к другим людям. Такие чувства возникают при самопознании и при осмыслении общения. Сюда относится «ощущение налета патины» из стихотворения «Посвящается Ялте». Приведем пример такого чувства к другому человеку из романа Дж. Фаулза «Башня из черного дерева»:
He wanted with all his being - now it was too late; was seared unendurably by something that did not exist, racked by an emotion as extinct as the dodo. Even as he stood there he knew it was a far more than sexual experience, but a fragment of one that reversed all logic, process, that struck new suns, new evolutions, new universes out of nothingness. It was metaphysical; something far beyond the girl; an anguish, a being bereft of a freedom whose true nature he had only just seen [17. Р. 132].