Налицо, на наш взгляд, действие архетипа жертвы. В горизонте мифологического сознания состояние слабости, беспомощности и беззащитности есть признак нечистоты. Священная жертва амбивалентна и обладает не только сакральностью, но и ритуальной нечистотой. С точки зрения общественной безопасности жертва преступления не менее опасна, чем преступник: «Двое дерутся; возможно, прольется кровь; эти двое уже нечисты. Их нечистота заразна; оставаться рядом с ними – значит подвергаться риску быть ввязанным в их распрю. Чтобы избежать нечистоты, то есть контакта с насилием, заразы этого насилия, есть лишь одно верное средство – уйти» 21. Возможен и другой исход. Подравшиеся люди по окончании драки подожгли свои хижины. Никто не имел права препятствовать этому, все селение должно было выгореть 22.
Как пишет Л. Леви-Брюль, для архаического мышления индивид не существует отдельно от других членов своей группы: он соединен с ними своего рода органической связью, почти такой же, какой соединены между собой органы, ткани и соки живого тела. То, что поражает одного человека, тем же ударом поражает окружающих, и наоборот. Если человек осквернен, то нечистота, как правило, если не всегда, но распространится и на других, которые ведь составляют с ним одно существо 23.
Это предубеждение архаического сознания не столь уж наивно. Лица, имевшие контакт с преступлением и его жертвой, рискуют также подвергнуться виктимизации. О возможности этого свидетельствует сам факт принятия и реализации программ защиты свидетелей, а также данные С. Зингера о том, что 64 % людей, ставших в детстве или юности жертвами преступлений, во взрослом возрасте становятся преступниками, а из тех, кто не был в юности жертвой, – только 22 % 24. Девушки-подростки, например, на преступный путь вступают, как правило, сбежав из дома от физического или сексуального насилия. Борьба за существование на улицах часто ведет к тому, что они получают статус правонарушительниц и преступниц, занимаются проституцией и распространением наркотиков 25.
Объективно также действуют механизмы психологической нейтрализации преступлений, когда жертва имущественного преступления для компенсации понесенного ущерба считает себя вправе украсть то, что было украдено у нее.
Таким образом, потерпевший в качестве жертвы объективно становится источником угрозы для общества. Его положение жертвы – такая же социальная девиация, как и преступление. Далеко не случаен тот факт, что для периодических ритуальных жертвоприношений, призванных разрядить общественную напряженность и ослабить атмосферу агрессивности и насилия, например в Афинах, избирались лица из маргинальных слоев – чужеземцы, военнопленные, рабы. Впрочем, тот же статус могли иметь члены царского рода и дети – существа в определенном смысле не вполне социальные, тяготеющие к миру предков.
В частности, именно поэтому на детей и правящий класс с его беловоротничковой преступностью не распространяются обычные нормы социального поведения, а караемые обычным правом деяния для них вполне простительны 26. Близость к сакральному является причиной того, что они более подвержены всякого рода опасностям и дурным влияниям. «Поскольку обязательные церемонии не сделали непосвященных полностью сопричастными жизненному началу племени, – говорит Л. Леви-Брюль, – они пока лишь несовершенные члены и не обладают, подобно взрослым, единосущием, консубстанциональностью с предками» 27. Сделать человека более сильным, вывести из этого опасного состояния ритуальной нечистоты может только инициация. До тех пор, пока человек остается нечистым, положение его будет шатким.
Поскольку всякое осквернение делает человека неполноценным, то в логике архаического сознания потерпевший в качестве жертвы нуждается в очищении в форме вторичной инициации. Криминологи в этом случае говорят о необходимости ресоциализации не только преступника, но и жертвы, которая нуждается в безболезненном возвращении в свою непосредственную социальную среду. Примечательно, что жертве не так важна компенсация материального ущерба, как признание ее человеческого достоинства преступником и судом, и это заменяет собой подобное признание государством и обществом 28. Важно подчеркнуть, что в качестве члена гражданского общества жертва преступления переживает частичную гражданскую смерть. Поэтому восстановление ее попранных прав означает и ее возрождение как личности, т. е. инициацию в полном смысле этого слова.
Следовательно, практика ритуального очищения жертвы преступления включает процедуры, сходные с инициационными, например ритуальную изоляцию. Вот что пишет о снятии с жертвы осквернения Л. Леви-Брюль: «Таким образом, чрезвычайно тяжелое осквернение, исходящее от человека, погибшего насильственной смертью, распространяется, прежде всего, на все, без исключения, принадлежащие ему вещи, начиная с одежды и оружия вплоть до жилища, домашнего скота и т. д. Скверна пристает ко всем его вещам, и было бы весьма опасно хотя бы прикоснуться к ним. Все, таким образом, оставляется на произвол судьбы. Однако осквернение, благодаря солидарности членов общественной группы, падает на всех, входящих в ближайший круг убитого. Сделавшись в крайней степени нечистыми, они одновременно и сами находятся под дурным влиянием и опасны для своих соседей. Однако их нельзя бросить, как вещи, принадлежащие покойнику. Их очищают, т. е. укрепляют, делают способными противостоять дурному влиянию, нейтрализовать его и избежать угрожающего им несчастья. Очищение начинается с изоляции, дабы они не заразили других. Лишь по истечении некоторого времени и после исполнения необходимых обрядов они возвращаются в селение. Им самим больше уже не угрожает опасность, не опасны они и для окружения. Осквернение исчезло» 29.
Поскольку преступление возникает при взаимодействии преступника и жертвы, то параллельная ресоциализация жертвы и преступника, возможно, будет успешной только тогда, когда это взаимодействие будет продолжено. В этой части практикуется привлечение к возмещению ущерба, развитие положительных отношений между преступником и жертвой. Порядок посредничества, примирительного производства и согласительных процедур имеет особое значение при преступных деяниях, в которых вопрос о вине не вызывает сомнений, а конфликт между преступником и жертвой не выходит за пределы их непосредственного социального окружения. Улаживание конфликта людьми, которые хорошо знают друг друга по ежедневным межличностным контактам (т. е. между друзьями, соседями, родственниками, супругами) и между которыми иногда очень трудно провести линию, разделяющую их на преступников и жертв, считается целесообразным уже потому, что оно обещает большой успех в восстановлении человеческих отношений между преступником и жертвой, а также в возмещении вреда, нежели наказании преступника 30.
В архаическом праве повторная инициация и ресоциализация убийцы могла осуществляться путем самопосвящения убитому и роду потерпевшего, а также адопцией (усыновлением) обидчика. Как указывает М. М. Ковалевский, по обычному праву горцев Кавказа он будет занимать место убитого, получит даже его имя, а усыновившая семья наделит его теми же правами и возложит на него те же обязанности, которые имел покойный 31. Примирение достигалось также путем кровного братания и брачевания. Так, папуасы племени маэ говорили: «Мы женимся на тех, с кем сражаемся» 32. В средневековом праве действовали и другие необычные церемонии покаяния путем символического породнения 33.
Получается, что, устремляясь к жертве, преступник не удовлетворяется собственной личностью, желает оказаться на месте потерпевшего, обрести его личность и сменить идентичность. Этого он и добивается в той или иной степени как при успехе предприятия, так и в случае наказания. Но неизбежно меняется и личность потерпевшего, который может как утратить, так и укрепить в результате разрешения конфликта свое положение. Например, при адопции преступника в род потерпевшего происходит не только восстановление, но и усложнение коллективной личности последнего, повышение его структурного разнообразия 34. С этой точки зрения институт изгойничества, экспорт преступности ускоряют рост конкурирующих социальных организмов и сдерживают собственную социальную эволюцию.
В результате ресоциализации происходит реинтеграция социума. В результате взаимодействия преступника и жертвы, а точнее тех общественных тел, которые они представляют, выверяется установленный правопорядок, нарушается и восстанавливается субординация прав, осуществляется социальный сдвиг. Преступление как социальная девиация выражает тенденцию ослабления, социального распада одних общественных тел – коллективных личностей, а успешное наказание – тенденцию консолидации, укрепления и роста других общественных тел.
Одной из основных тенденций в области обеспечения общественной безопасности принято считать постепенное отставание социально-правового контроля за преступностью. Выделяют множество факторов, определяющих действие этой тенденции.
Так, В. В. Лунеев полагает, что в системе «преступность – борьба с ней» преступность первична, а борьба с ней является всего лишь ответом общества и государства на ее вызов, ответом не всегда своевременным, адекватным, целенаправленным и эффективным 35. Кроме того, на его взгляд, уголовная юстиция и правовая база ее деятельности – системы малоподвижные и инерционные. Для серьезного изменения ее практической деятельности, как полагает В. В. Лунеев, нужны новая философия и стратегия борьбы, большие капитальные вложения, высококлассные кадры и передовое техническое оснащение. Поскольку в большинстве стран этого нет, то не исключено дальнейшее неадекватное реагирование методов и средств социально-правового контроля на увеличивающиеся объемы преступности, которая будет развиваться в направлении большей интеллектуализации, организованности, изощренности, вооруженности, технической оснащенности, приспособительности, коррумпированности, выживаемости и самозащищенности 36.
Тенденцию отставания развития методов и средств социально-правового контроля от развития фиксируют многие исследователи. Так, например, Р. Кларк констатирует, что подобно любой другой правительственной деятельности деятельность, преследующая цель исправления преступников, исторически развивалась в сторону удовлетворения нужд и интересов, которые, как правило, уже полностью исчезли со сцены или коренным образом изменились 37. В отношении оценки уровня разработки основ «философии и стратегии борьбы» представляет интерес следующее замечание Р. Кларка: «Для нынешних физиков Исаак Ньютон – древняя история, в то время как его современник Джон Локк продолжает оставаться авторитетом для нынешних политологов» 38.
Возможности, которые открывает глобализация, также более активно используют преступники. Занимавшие в свое время должности председателя Комитета по безопасности Государственной думы РФ А. Гуров, председателя Комиссии Государственной думы по борьбе с коррупцией Н. Ковалев и председателя Подкомитета по законодательству в сфере борьбы с транснациональной преступностью и терроризмом Государственной думы А. Куликов в совместном заявлении отмечали, что преступные сообщества гораздо быстрее, чем государственные системы разных стран, реагируют на развитие всех типов коммуникаций, на любые смягчения пограничного контроля и облегчение передвижений. Действия же здоровых сил мирового сообщества все время запаздывают, плетутся в хвосте криминальных процессов. «Мозговые» штабы транснациональных преступных организаций действуют намного более консолидированно, энергичнее и быстрее 39.
Указанное отставание эти авторы объясняют тем, что «даже наиболее действенные международные межправительственные организации часто запаздывают в своих решениях из-за заформализованных процедур, отсутствия взаимодействия между собой и многочисленными международными общественными организациями». Они считают необходимыми поиск более эффективных механизмов взаимодействия антикриминальных сил различных стран мира, выработку новых, нетрадиционных подходов в борьбе с преступностью.
Представление об отставании социально-правового контроля от развития преступной деятельности фиксирует своего рода закон-тенденцию, закономерность, неотвратимое действие которой внушает пессимистический взгляд о все возрастающих угрозах общественной безопасности. Вместе с тем увеличение численности населения и средней продолжительности человеческой жизни свидетельствует, на наш взгляд, о противоположном. В целом уровень общественной безопасности повышается, а органы социально-правового контроля удерживают преступность в общественно приемлемых границах.
Объективная ситуации в данной области не столь драматична, как субъективный ее образ. Поэтому возникает вопрос о характере восприятия и интерпретации соотношения сил и средств правоохранительной деятельности, с одной стороны, и преступной деятельности – с другой, а также вопрос о вытекающей отсюда ориентации в стратегии деятельности правоохранительных органов.
Таким образом, общественная безопасность и правопорядок обеспечиваются в динамическом равновесии конкурирующих социальных сил, внутренняя солидарность, самоорганизация и самоидентификация которых являются предпосылкой устойчивости социальной структуры в целом. Для каждой из социальных сил преступления выступают как возмущения, неблагоприятные отклонения в параметрах внутренней и внешней социокультурной среды. Но эволюционную перспективу приобретают те социальные силы, которые способны заметить, ассимилировать и утилизовать в интересах собственного роста эти девиации.
Так, например, в Великобритании после прихода к власти в 1979 году М. Тэтчер основной акцент в реформах правоохранительной системы был сделан на укреплении полицейских сил, ужесточении уголовно-правовых мер, приватизации правоохранительных служб. На всем протяжении 1980-х гг. расходы на полицию увеличились в три раза, ее полномочия полиции были значительно расширены, но в то же время количество только зарегистрированных преступлений удвоилось, а их раскрываемость снизилась. По оценкам ряда специалистов, 97 % преступлений в Великобритании остаются безнаказанными. В результате снизился традиционно высокий авторитет полиции в глазах общественности 40.
Недостаточная эффективность стратегии обеспечения общественной безопасности, ориентированной исключительно на усиление правоохранительных органов, а зачастую и результаты, противоположные ожидаемым, обращают внимание на сложность взаимосвязей в системе поддержания общественной безопасности. Чрезвычайные усилия, предпринимаемые правоохранительными органами, оказываются системно малозначимыми, а при определенных условиях формируют контур положительной обратной связи, когда укрепление правоохранительных органов ведет к росту преступности и т. д. Возможно, что некоторое ограничение активности правоохранительных органов, наоборот, принесло бы больший антикриминогенный эффект. Поэтому всегда представлялся важным анализ общего социального механизма детерминации общественно опасного поведения, места и роли в нем правоохранительных органов. Одним из приемов анализа данного механизма являются сравнительные международные исследования уровня преступности.
Так, по данным первого международного протоколирования преступности за период 1970–1975 гг. Ф. Адлер дала следующую характеристику стран с наиболее низким уровнем преступности исходя из количества арестов (Швейцария, Ирландия, Болгария, ГДР, Коста-Рика, Перу, Алжир, Саудовская Аравия, Япония, Непал): «Во всех десяти странах существовали сильные структуры общественного контроля, действовавшие за пределами и независимо от уголовно-правовой системы. Значение мощного социального института там сохранила семья, система родственных связей, приспособившаяся к условиям современности. Правительства этих стран предпринимали большие усилия, чтобы сохранить эффективную систему семейных отношений. Члены семьи чувствовали себя в кругу семьи в безопасности и ощущали ее поддержку. Общины и общинное сознание дополняли и усиливали влияние семьи. Эти общины не были разрушены индустриализацией и урбанизацией; они сохранились и были перенесены в индустриальное общество, а в ряде случаев развились заново. Молодежь там хорошо интегрирована в общество, она естественно входит в зрелое общество. Конфликта поколений не существует, или он разрешается по взаимному согласию (промышленная община – большая семья – гарантирует пожизненную занятость, обеспечивает питанием, жильем, одеждой, развлечениями, воспитанием детей и организует досуг)» 41. В результате официальный контроль, осуществляемый полицией, судами и тюрьмами, хорошо согласуется с неформальным контролем через семью и общину.
По мнению М. Клайнард, низкий уровень преступности в Швейцарии объясняется тем, что замужние женщины в Швейцарии меньше всех в мире заняты профессиональным трудом. Они имеют возможность лучше заботиться о своих детях и успешнее их воспитывать. Школьное воспитание исключает вседозволенность, содержит много запретов. Учителя имеют высокий социальный статус и пользуются достаточно большим уважением. Хотя между учителем и учеником сохраняется социальная дистанция, тем не менее, между ними существуют отношения товарищества и общительности. Школа предъявляет к учащимся высокие требования, юношество хорошо и прочно встроено в швейцарское общество. Молодежь предпочитает как в будничной жизни, так и в спорте проводить время вместе со старшими разных возрастов, и потому в стране нет предпосылок к возникновению особой молодежной субкультуры. Стремление добиться популярности среди подростков и юношей одинакового возраста не очень ценится. Связь между поколениями здесь достаточно прочна 42.
Как следует из приведенных данных, общество в лице локальных социальных организмов (общин) оказывается ведущим субъектом обеспечения собственной безопасности, и оно разделяет вместе с государственными правоохранительными органами ответственность за обеспечение общественной безопасности. Типичную ситуацию такого рода ответственности общества рисует Р. Кларк: «Ребенок, живший в доме напротив, уходит в шайку не потому, что у него было слишком мало свободы, а потому, что его слишком мало любили и слишком мало ему помогали. Мы – его семья, друзья, соседи, школа, церковь, – мы все наблюдали за ним годами и никто из нас особенно не удивился, когда он, только что вновь вернувшийся из реформатория, был арестован за убийство продавца в магазине при совершении вооруженного разбоя. Что может поделать с ним его мать – безработная алкоголичка, живущая без мужа с четырьмя детьми? Что может сделать для того, чтобы помочь такому подростку, преподаватель расположенной в гетто школы-пятилетки, которому едва удается поддерживать порядок в классе, состоящем из 40 учеников?» 43.