Как теисты морально плохое, злое вменяют человеку и только добро выводят из бога, точно так же вменяют они и физически плохое, зло природе, частью прямо, частью косвенно, частью открыто, частью молчаливо — материи или неизбежной природной необходимости. Если бы не было этого плохого, то не было бы и доброго, говорят они, если бы человек не голодал, то он не имел бы никакого удовольствия от еды и никакого влечения к ней, если бы он не мог сломать себе ноги, то у него не было бы костей, он, стало быть, не мог бы ходить; если бы он при ранении не испытывал болей, то у него не было бы и побуждений предохранять себя от них; поэтому поверхностные раны гораздо более болезненны, чем глубокие. Глупо поэтому, говорят они, когда атеисты приводят зло, страдания, горести жизни как доказательства против существования благого, мудрого, всемогущего творца. И, конечно, совершенно правильно, что, если бы не было того или иного зла, не могло бы и быть того или иного добра; но эта необходимость имеет значение только для природы, а не для бога. Как бог есть существо, в котором теист мыслит себе блаженство при отсутствии неблаженства, совершенство без несовершенства, так же точно и так же необходимо связывается с богом и представление о том, что он может творить добро, не творя зла, мир без страданий и недостатков. Потому-то и верит христианин в будущий мир, в котором это действительно осуществлено, в котором действительно устранено то, что атеист приводит как опровержение божественного происхождения мира. И ведь древние христиане уже имели этот мир в раю. Если бы Адам остался в состоянии невинности, совершенства, в котором он вышел из рук бога, то его тело было бы неразрушимо и неуязвимо, природа вообще осталась бы предохраненной от всех тех зол и недостатков, которые над ней сейчас тяготеют. Все те соображения, которыми теисты оправдывают зло мира, то есть в данном случае мира естественного, не гражданского, имеют значение лишь в том случае, если принимать природу за основу существования вещей, если мыслить себе природу как первую причину, но не тогда, когда бога считают творцом мира. Поэтому и в самом деле в основе всех теодицей, всех оправданий бога находится, сознательно или бессознательно, природа как что-то самостоятельное; существом и деятельностью природы они ограничивают деятельность бога, всемогущество бога, свободу бога, — которая могла бы ведь сотворить мир совсем иначе, чем каков он есть, — представлением о необходимости, которая происходит ведь только от природы, только ей соответствует. Это особенно дает себя знать в господствующих представлениях о провидении. Так, например, парижский архиепископ опубликовал в 1846 г. послание, в котором он призывает верующих к молитвам, “дабы при избрании папы никакие чужеродные влияния не оказали противодействия богомилостивым намерениям”. Так, недавно (в январе 1849 г.) прусский король издал приказ по армии, в котором говорится: “в истекшем году, когда Пруссия подпала власти соблазна и государственной измены, оставшись без помощи божией, моя армия сохранила свою старую славу и завоевала новую”. Но что это за слабое существо, чьим милостивым намерениям могут противодействовать и противостоять чужеродные влияния! Что это за помощь бога, которая без помощи штыков и шрапнелей не имеет силы и успеха? Что это за всемогущество, которое для своей поддержки нуждается в военной силе? Что это за бог, который свою славу делит со славой королевско-прусской армии? Или предоставьте честь одному богу, как это делали древние теисты и христиане, верившие, что бог может побеждать без штыков и шрапнелей, что врагов можно побеждать одной лишь молитвой, что молитва, то есть сила религии, или, что то же, сила бога, всемогуща; или же отдайте честь грубости материальных сил и средств, которая вам помогла.
На этих примерах, число которых можно было бы, впрочем, увеличить до бесконечности, ибо каждый осведомительный листок, газета дают образцы того, как безбожны даже и современные верующие в бога, как они своего бога в действительности отрицают и принижают, между тем как на словах они ему воздают хвалы — отрицают и принижают тем, что приписывают материи, миру, человеку силу и деятельность, от бога независимую и самостоятельную, самому же богу уделяют роль праздного зрителя или инспектора, самое большее лишь помощника или спасителя в крайней нужде. Уже обычное выражение “помощь бога, содействие бога” характеризует этот безобразный разлад между богом и природой, ибо тот, кто мне помогает, содействует, не упраздняет моей деятельности;
он только поддерживает меня, он только берет на себя часть работы, часть бремени. Но какое недостойное представление о боге: веря в бога, отказывать ему во всемогуществе, по крайней мере на деле, присоединять к нему силу природы и человека и прибегать к ее помощи! Если надо мною бдит глаз, то зачем мне самому иметь глаз, зачем остерегаться? Если бог обо мне печется, зачем мне самому о себе заботиться? Если существует благое и в то же время всемогущее существо, то что мне ограниченная мощь естественных средств и сил? Впрочем, не будем порицать людей западных стран за то, что они не доводят своей религиозной веры до ее практических выводов, что они, наоборот, самовольно устраняют эти следствия их веры, что они в действительности, на практике от своей веры отказываются; ибо только этой непоследовательности, этому практическому неверию, этому инстинктивному атеизму и эгоизму обязаны мы всем прогрессом, всеми изобретениями, которыми христиане отличаются от магометан, люди западных стран — от восточных. Кто полагается на всемогущество бога, кто верит, что все, что происходит и существует, происходит и существует по милости божией, тот никогда не будет думать о средствах, как устранить существующее зло, — ни как устранить естественное зло, поскольку оно не устранимо, ибо против смерти лекарств не будет найдено, ни как устранить зло общественного порядка. “Каждому, — говорит Кальвин в уже многократно упоминавшемся мною сочинении, — указывается божеством его положение и его состояние. Соломон поэтому в своем изречении: “жребий бросается в подол, но выпадает он так, как угодно господу” — призывает бедных к терпению, ибо те, что недовольны своим жребием, пытаются сбросить с себя бремя, возложенное на них богом. Так и другой пророк, псалмопевец, порицает безбожников, приписывающих человеческому искусству или счастью достижение некоторыми людьми почетных мест, тогда как другие пребывают в низком состоянии”.
Это — необходимое следствие веры в бога, веры в провидение, когда эта вера является не просто теоретической, бездеятельной, неверующей верой, но верой истинной, практической. Некоторые отцы церкви считали даже безбожной критикой дел божиих отрезать себе бороду.
Совершенно верно! Борода обязана своим существованием воле и намерению бога, касающимся самых мелких подробностей; если я даю себе отрезать бороду, то я этим выражаю недовольство; я косвенно порицаю творца бороды; я восстаю против его воли; ибо бог говорит: да будет борода! тем, что он дает ей расти, а я говорю: борода да не будет! тем, что я даю ее себе отрезать. Все оставить таким, каково оно есть, — вот необходимый вывод из веры в то, что бог правит миром, что все происходит и существует по воле божией. Каждое самовольное изменение существующего порядка вещей есть святотатственная революция. Как в абсолютистски-монархическом государстве правительство не предоставляет народу ничего и присваивает себе всю политическую деятельность, так и в религии бог не оставляет ничего на долю человека, пока бог еще абсолютное, неограниченное существо. “Поэтому, — говорит Лютер в своем толковании Экклезиаста, — наилучшая и наивысшая мудрость — предоставить и поручить все богу... дать богу действовать и управлять и все, что случается несправедливого или что приносит горе праведным людям, отдать на волю того, который, в конце концов, все точно и правильно устроит... Поэтому, если ты очень хочешь иметь радость, мир и хорошие дни, то подожди, чтобы их дал тебе бог”. Но, как сказано, христиане, к своему и нашему счастью, и сообразно духу и характеру Запада, в особенности же германского племени, противопоставили выводам своих взятых с Востока религиозных учений и представлений человеческую самодеятельность, разумеется, сделав тем самым свою религию, свою теологию, которой они, однако, держатся, по крайней мере теоретически, и до настоящего дня, переплетом самых смешных противоречий, половинчатостей и софизмов, невыносимой, бесхарактерной смесью веры и неверия, теизма и атеизма.
ДЕВЯТНАДЦАТАЯ ЛЕКЦИЯ.
Камчадалы, как рассказывают и выражаются путешественники-теисты, имеют высшего бога, которого они называют Куткой и которого они считают творцом неба и земли. Им, говорят они, все сотворено, и от него все произошло. Но они считают себя гораздо умнее бога и никого не считают таким глупым, бессмысленным и бездумным, как своего Кутку. Если бы, говорят они, он был умен и рассудителен, то он создал бы мир гораздо лучше, не поставил бы так много непроходимых гор и утесов, не сотворил бы так много бешеных потоков и длительных бурь. Поэтому, когда вы въезжаете зимою на гору или с нее спускаетесь, вы не можете удержаться от того, чтобы не обругать самым ужасным образом Кутку. “Мы справедливо приходим в ужас по поводу этих безумств”, — замечает по этому поводу один писатель-рационалист. Я же этому нисколько не ужасаюсь; я гораздо больше удивляюсь тому, что у христиан так мало самопознания и что они не замечают того, что они по существу нисколько не отличаются от камчадалов. Они только тем отличаются от камчадалов, что они своему гневу по поводу суровости и грубости природы дают выход не как камчадалы, в ругательствах, а в действиях. Христиане выравнивают горы или по крайней мере проводят через них проходимые, удобные дороги; они бешеным потокам противоставят плотины или отводят их; короче говоря, они, сколько только могут, меняют природу согласно своему пониманию, для своей пользы. Однако каждое такое дело есть критика природы; я не снесу горы, если я предварительно не рассержусь на то, что она существует, не предам анафеме, не прокляну ее; тем, что я ее сношу, я только превращаю это проклятие в действие. Против постоянных бурных ветров, дающих камчадалам основание проклинать их виновника, христиане, правда, не открыли прямого средства борьбы, как и вообще воздушное царство всего менее познано и побеждено; но христиане знают другие средства, которые культура дает им в руки, чтобы предохранить себя от капризов климата. В Библии, правда, говорится: “оставайся в стране и честно прокармливай себя”; и, однако, христиане путешествуют, разумеется, в том случае, если “провидение” дало им для этого средства, ездят на воды, вообще в страны, где они находят лучший, для них более подходящий климат. Но если я покидаю какое-либо место, то я ею в действительности проклинаю, ругаю; я думаю или, быть может, сам говорю: здесь совсем проклятый климат; здесь я не могу дольше выдержать; здесь я погибну; итак, вон отсюда. Но когда христианин покидает свое отечество, временно или навсегда, то он практически отрицает тем самым свою веру в божественное провидение; ибо ведь это оно поместило его в этом месте, потому что оно сочло это место, несмотря на его неприятный и нездоровый климат или, вернее, благодаря ему, наиболее для него — христианина — подходящим и, стало быть, предопределило его жительство.
Провидение ведь простирается на каждую особь, на каждую единицу; провидение, как его мыслят себе рационалистические теисты, провидение, простирающееся только на род, на общее, на общие естественные законы, есть провидение разве только по имени. Поэтому, если я покидаю данное место, на которое посадило меня провидение, если я сношу данную гору, которую оно, очевидно, намеренно поставило такой высоты и как раз на этом месте, если я противопоставляю плотину данному бурному потоку, который, очевидно, обязан своей силой только воле и могуществу божиим, то я отрицаю, я отвергаю своей практической деятельностью мою религиозную теорию и мою веру в то, что все, сделанное богами, хорошо, что все, созданное богами, мудро, не подлежит порицанию, не может быть превзойдено, ибо ведь бог создал все не на скорую руку, так лишь в общих чертах, а каждое в отдельности, Как могу я, стало быть, делать насильственные изменения, как могу я подчинять божественные предначертания моим человеческим целям, как могу я противопоставлять могуществу бога, выразившемуся в силе того бешеного потока, в высоте этой горы, человеческую силу? Я этого не могу, если я хочу свою веру подтвердить на деле. Когда жители Книда, рассказывает Геродот, хотели прорыть часть страны, чтобы сделать из своей страны настоящий остров, то пифия запретила им это в следующих стихах:
Не смейте Истма прорывать и укреплять!
Зевс остров, захоти он, сотворил бы сам.
И когда Риму было сделано предложение отвести притоки Тибра, чтобы воспрепятствовать его разливам, то реатинцы, как рассказывает Тацит в своих “Анналах”, воспротивились этому, говоря, что природа — что в данном случае, очевидно, то же, что бог, — наилучшим образом позаботилась о человеческих интересах, дав рекам их устье, их течение, их исток, точно так же, как и их впадение.
Поэтому все культурные средства, все изобретения, которые сделал человек, чтобы оберечь себя от насилий природы, как, например, громоотводы, последовательная религиозная вера осуждала, как посягательства против божеского управления, осуждала — кто бы мог это подумать? — еще даже в наше время. Когда был открыт и применен серный эфир в качестве болеутоляющего средства, то — как мне рассказал один вполне заслуживающий доверия человек — теологи одного протестантского университета, университета в Эрлангене запротестовали против этого, а именно против применения его при тяжелых родах, ибо в Библии сказано: “в муках будешь ты рождать”, следовательно, рождение в муках есть прямое предписание, волеизъявление бога. Таким глупым и таким одновременно дьявольским делает человека теологическая вера! Вернемся, однако, опять назад от протестантских теологов и университетов к камчадалам, у которых гораздо больше разума, ибо они совершенно правы, когда творца крутых, человеческой культуре не доступных, гор, бешеных потоков, уничтожающих посевы и нивы, постоянных бурных ветров считают за неразумное и бессмысленное существо, ибо природа слепа и лишена разума; она есть то, что она есть, и делает то, что она делает, не намеренно, не умышленно, а по необходимости, или, если мы человека, как и следует, причислим к природе — ведь он тоже естественное существо, создание природы, — то она имеет свой разум только в разуме человека. Ведь только человек своим устроительством и своими учреждениями накладывает на природу печать сознания и разума, только он, чем дальше, тем больше с течением времени преобразует Землю в разумное, человеку соответствующее жилище и когда-нибудь преобразует ее в еще более человеческое, более разумное жилище, чем то, которое существует теперь. Ведь даже климат изменяется под влиянием человеческой культуры. Что такое сейчас Германия и чем она когда-то была, даже еще во времена Цезаря! Но как согласовать такие насильственные преобразования, произведенные человеком, с верой в сверхъестественное, божественное провидение, которое все сотворило и о котором говорится:
“бог взглянул на псе, что он сотворил, и оказалось, что все было хорошо”.
Еще одно утверждение должен я разъяснить в немногих словах. Я сказал, что существование провидения пытались доказать главным образом такими явлениями природы, которые помогают или предохраняют против последствий существующего или естественно-необходимого зла. В особенности усмотрели поэтому доказательства особого провидения в оружии животных, которым они защищаются против своих врагов, и в защитных средствах органов человеческого и животного тела. Так, “глаз защищен ресницами от проникновения в него мешающих ему материальных частиц, бровями — от капающего со лба пота, глазными костями — против поранении, а веком он может быть совсем прикрыт”. Но почему не защищен глаз от пагубных последствий удара кулаком, брошенного камня или других влияний, разрушающих глаз или по крайней мере нарушающих силу зрения? Потому что существо, образующее глаз, не есть всемогущее и всезнающее существо, не есть бог. Если бы глаз сотворило всевидящее око и всесильная рука, то и глаз был бы защищен против всех возможных опасностей. Но существо, образовавшее глаз, не подумало при образовании его о брошенном камне, об ударе кулака и о бесчисленных Других разрушительных воздействиях, потому что природа вообще не думает, а следовательно, и не знает наперед об опасностях, могущих постигнуть какой-либо орган или существо, как это знает бог. Каждое существо, каждый орган защищен лишь против определенных опасностей, против определенных воздействий, и эта защита едина с определенными свойствами этого существа, этого органа, едина с его существованием, так что без этой защиты он и существовать не мог бы. Раз что-нибудь должно существовать, то оно должно иметь и средства для существования, раз что-нибудь должно жить и хочет жить, то оно должно быть и в состоянии отстоять свою жизнь, защитить ее, стало быть, против враждебных нападений. Жизнь есть борьба, война; непосредственно вместе с жизнью дано одновременно и оружие как средство ее сохранения.
Глупо поэтому нарочито выдвигать оружие, средства защиты и делать их доказательством существования провидения. Если жизнь необходима, то необходимо и средство сохранения жизни. Раз есть война, то есть и оружие: нет войны без оружия. Стало быть, если хотят удивляться средствам защиты органа, защиты животного, то следует удивляться существованию этого органа, этого животного. Все эти средства защиты по своей природе ограничены и составляют нечто единое со свойствами данного органа, данного существа; но именно в силу своего единства с природой существа, с природой органа, они не являются доказательствами наличия намеренно или произвольно творящего существа, и именно в силу своей ограниченности не являются доказательствами существования всемогущего и всезнающего бога, ибо бог защищает существо, защищает орган против всех, какие только возможны, опасностей. Каждое существо возникло при условиях, заключавших в себе не больше того, что было достаточно для создания данного существа, каждое существо стремится посильно отстоять себя, сохранить себя, сколько это только возможно, сколько позволяет ему его ограниченная природа; каждое существо имеет инстинкт самосохранения. Из этого инстинкта самосохранения, который, однако, един с индивидуальной природой органа или существа, но отнюдь не от всемогущего и всезнающего существа происходят оружия, средства защиты животных и органов.
Наконец, я должен еще упомянуть об одном возражении, которое делают теисты против прежних атеистов, или натуралистов, производивших людей и животных из природы без участия бога, производивших, впрочем, способом, не являвшимся, разумеется, достаточно научным. Если природа некогда создала животных и людей, первично произведя их на свет без уже имеющихся животных и людей, то почему этого не случается больше теперь? Я отвечаю: потому что всему в природе есть свое время, потому что природа может лишь то, к чему даны необходимые условия; если поэтому теперь уже больше не происходит того, что происходило некогда, то были тогда такие условия, которые теперь отсутствуют. Но, может быть, когда-нибудь наступит время, когда природа сделает опять то же самое, когда старые породы животных и люди исчезнут и новые люди, новые породы возникнут. Вопрос, почему этого больше не происходит теперь, представляется мне таким же, как если бы спросили, почему дерево дает плоды только осенью, а цветы — весной, разве не могло бы оно без перерыва цвести и давать плоды? Или почему данное животное лишь в данное время находится в периоде течки, разве не могло бы оно постоянно вожделеть и беременеть? Только индивидуальность, только, так сказать, неповторяемость есть соль земли, соль природы; только индивидуальность есть оплодотворяющее и творческое начало; только совершенно индивидуальные условия или отношения на земле, революции земли, которые в том виде, как они были, больше не повторились, создали органические существа, по крайней мере те, которые со времени последней геологической эпохи на земле существуют, и в том виде, как они существуют. И человек, или дух человеческий, не всегда, не во всякое время создает оригинальные вещи; нет! всегда бывает только определенная эпоха в жизни человека, счастливейшая, наиболее благоприятная, бывают события в жизни, жизненные моменты, жизненные условия, которые позже не встретятся, не повторятся, по крайней мере в своей первичной свежести, только в эти моменты человек создает оригинальные произведения; в большинстве же других моментов он только повторяется, он только умножает свои оригинальные создания путем ординарного, обычного их воспроизведения.
Этим замечанием я заканчиваю главу о природе. Я этим выполнил первую часть своей задачи. Эта задача заключалась в том, чтобы доказать, что человек должен вести свое происхождение не от неба, а от земли, не от бога, а от природы, что человек должен начинать свою жизнь и свое мышление вместе с природой, что природа не есть действие отличного от нее существа, но — как говорят философы — есть причина себя самой, что она не творение, не существо, сделанное или созданное из ничего, а существо самостоятельное, объяснимое лишь из себя и производимое лишь из себя, что происхождение органических существ, происхождение Земли, происхождение даже Солнца, если мы его мыслим себе происшедшим, всегда было естественным процессом, что мы, чтобы наглядно представить себе их происхождение и сделать его понятным, должны исходить не от человека, художника, ремесленника, мыслителя, строящего мир из своих мыслей, а от природы, как древние народы, которые, следуя своему верному природному инстинкту — по крайней мере в своем религиозном и философском учении о происхождении мира — сделали естественный процесс, процесс рождения, прообразом и творческим принципом мира, что как растения произошли от ростка, животное от животного, человек от человека, так и все в природе от естественного существа, ему подобного, ему родственного по своему веществу и существу, короче говоря, что природа не может быть произведена от духа, не может быть объяснена из бога, ибо все свойства бога, поскольку они не очевидно человеческие, сами взяты и произведены от природы.
Но как ни очевидно само собой, что чувственное, телесное существо природы не может быть выведено из духовного, то есть абстрактного, существа, — есть все же в нас нечто, что делает для нас это выведение правдоподобным и заставляет казаться естественным, даже необходимым, нечто, что противится тому, чтобы естественное, чувственное, телесное существо мыслить себе как первое, изначальное, как существо, через которое нельзя перейти;
есть в нас нечто, из чего вышла вера, представление о том, что мир, природа, есть продукт духа, что она даже произошла из ничего. Но я это возражение уже устранил и разъяснил, показав, что человек из чувственного выводит общее и это общее затем предпосылает чувственному как основание.