Материал: leibovich_ol_andreeva_oiu_iakovleva_vv_red_povsednevnost_ind-1

голос задумчиво вопрошал: «Отчего так хорошо? Оттого, что ты идешь по переулку»… Декларация – разве не палка о двух концах? Декларируемая естественность чувств и простота отношений обернулись на деле пуританством.

В интересующие меня 60-е годы редкая семья провинциальных интеллигентов могла позволить себе иметь отдельное жилье. Жили, как известно, скученно, несколькими поколениями, старшее из которых знало иные модели бытового пространства, младшее – принимало существующую модель как данность. Оду коммуналкам сложили многочисленные художественные тексты, среди которых едва ли не лучшие – «Покровские ворота» Михаила Козакова и эссе «Полторы комнаты» Иосифа Бродского. Впрочем, как и в коммуналках, в квартирах без подселения привычным было зональное деление домашнего пространства, построенное на принципах взаимодополнительности. Многие предметы домашнего обихода были полифункциональными. Связанные с различными этапами семейной истории и выжившие в ходе часто вынужденных миграционных процессов начала и середины ХХ века, предметы-ветераны не только получали имена: мамина или папина, – но и начинали жить самостоятельной осмысленной жизнью. Вокруг них складывалась система мифологических сюжетов, которая присваивалась группой. Так индивидуально приписываемый предмету смысл превращался в групповой код, по мере декодирования он становился ценностно ориентированным и со временем усваивался каждым членом семьи. В этом контексте становятся понятными строки И. Бродского: «Задним числом содержимое этих буфетов можно сравнить с нашим коллективным подсознательным. По крайней мере, все те вещи были частью сознания родителей, знаками их памяти – о временах и местах, как правило, мне предшествовавших, об их совместном и отдельном прошлом, о юности и детстве, о другой эпохе, едва ли не о другом столетии»86.

86 Бродский И. Поклониться тени. – СПб., 2000. – С. 27.

96

Моя семья, которую в 60-е годы представляло четыре поколения, обитала в пространстве на редкость эклектичном: смысловая содержательная предметов конца XIX века была утрачена, новая символика бытового пространства 60-х еще не выработана. Старый дореволюционный буфет, выступающий в роли склада отживших вещей, соседствовал с бельевым шкафом – шифоньером, одновременно служившим буфетом и купленным уже в конце советских 50-х. Сундуки, деревянные, перетянутые металлическими лентами, явно не городского происхождения, открывавшиеся большим сказочным ключом, служили одновременно шкафами и диванами. В этом случайном наборе предметов были и вещи, выступающие в роли символических объектов повседневной семейной жизни.

Например, кровать. Приватное пространство, позволяющее получить первое ограниченное представление о мире. Предмет, который по определению должен индивидуализировать человека, выступая в качестве смыслового артефакта. Заглянув в историю бытования предмета, можно увидеть забавные вещи. Ясли, люлька, качалка с пологом, доставшиеся в наследство от библейских времен, в советское время сменились весьма случайными предметами. Так, мой отец, рожденный в 1926 году, был первоначально помещен в ящик письменного стола, служивший ему кроватью. Ящик или плетеная корзина, сделанные из уютного домашнего материала, хранящего тепло, – дерева, отвечали основной функции предмета: легитимировать приватное пространство. Позиционирование кровати как предмета, наделенного всеми характеристиками частного владения, – вот то, что старательно сохранялось в непростой ситуации зонального квартирного пространства. Уже канули в прошлое представления об отдельных спальных комнатах, и место кровати в предметном поле квартиры стало постепенно табуироваться. Этому предмету предписывалось вести себя со скромным достоинством. Служить частной жизни значило на деле не допускать иных вариантов использования: ни гостевого, ни родственного, ни запанибратского.

97

Явно или тайно, вещь говорит о потребностях человека, и о его целях, о его ценностных установках. Как предмет, очерчивающий границы частного владения, кровать символизировала в коллективном пространстве семьи «закрытые двери» – право на уединение, на тайну, на сны, не ставшие явью, право на «Я». Однако вмешавшиеся в частную жизнь человека первой трети ХХ века нары, топчаны, позднее – раскладушки символически обозначили координаты нового времени и задали иной вектор смысла. Холодный блеск никеля, панцирная сетка, тяжеловесное сооружение, завершающееся колесиками снизу и «шишечками» сверху (дань башенному стилю сталинского ампира), – образец кровати 50-х. Аскетизм личного пространства программировал – «инструмент делает человека» – жизнь в жестко заданных рамках. Металл лучше организовывал пространство, отчуждая человека от самого себя, нивелируя его повседневный опыт. Детские учреждения, больницы, общежития – последние пристанища панцирных сеток. Кровать, теряя свое персонифицированное начало, превращалась в то, чем она была по сути, – предмет мебели. На память приходит сказка о трех медведях со знаменитым рефреном: кто спал на моей кровати? Кто ел из моей чашки? Прежние табу теряют смысл, растворяясь в невнятном коллективном, неперсонифицированном начале.

В этой связи приведу развернутое высказывание Михаила Ямпольского: «Смысл всегда связан с ценностью. Истинное, прекрасное, хорошее – объективируют смысл, приписывая его вещам. Поэтому крушение ценностей (о котором говорил, например, Ницше) сопровождается крушением смысла. Смысл тесно связан с бытием, но между ними существует радикальное различие. Смысл, если использовать терминологию Гадамера, – это результат проекции, ожидания. А поэтому смысл заслоняет от нас бытие вещей»87.

Интересно посмотреть, какие смысловые вариации могут возникнуть при включении одного и того же предмета в общий ценностно ориентированный контекст. В воспоминаниях

87 Ямпольский М. Настоящее как разрыв // НЛО. 2007. – № 83. – С. 62.

98

И. Бродского кровать, занимавшая не менее значимое место

всистеме семейных ценностей, служила не столько индивидуальным, сколько групповым кодом. «Большая часть нашей жизни тяготела к этой приземистой кровати, а важнейшие решения

внашем семействе бывали приняты, когда втроем мы собирались не вокруг стола, но на ее обширной поверхности, со мной в изножье»88. И дальше у Бродского идет текст, который невольно служит иллюстрацией к тезису об индивидуальной свободе трансцендировать явления, структуры, предметы. «Помню их (родителей. – О. К.) читающими там, разговаривающими, глотающими таблетки, борющимися по очереди с болезнями. Кровать обрамляла их для меня в наибольшей безопасности и наибольшей беспомощности, она была их личным логовом, последним островком, собственным, неприкосновенным ни для кого, кроме меня, местом во вселенной»89. Так предмету повседневного интерьера присваивается ценностный код, который транслируется и в личностной поведенческой сфере, и в области наших нравственных и мировоззренческих представлений.

Еще один предмет, выступающий в роли смысловой модели

повседневного пространства, – обеденный стол. Если говорить о тех отношениях, которые складывались в предметном поле дома, то доминирующее положение, конечно, занимала столовая. Имя этой комнаты было настолько самодостаточным, что выступало без дополняющего его существительного. Столовая – комната, смысловой центр которой – стол. В ситуации 60-х любая жилая комната имела место для совместной трапезы. Стол, чаще всего темный, круглый, с массивными ножками, покрывался скатертью и устанавливался в центре комнаты. Он представлял собой мощную эмоциональную зону, которой приписывалась функция объединения, неформального или ритуального общения, встречи всех поколений семьи. Энергетика круга стола усиливалась в вечерние часы кругом света, падающим от

88Бродский И. Поклониться тени. – СПб., 2000. – С. 40.

89Там же. – С. 41.

99

абажура. Углы комнаты терялись в потемках, и лишь стол, обозначенный световым потоком, служил тем самым групповым кодом, который не требует расшифровки.

Смысловая насыщенность круга как знаковой единицы известна с давних времен. В ситуации всеобщего трудового энтузиазма и декларируемых идеологических ценностей семья както незаметно превратилась в ячейку общества, а личная жизнь человека перешла в сферу публичности. Как свидетельствуют П. Вайль и А. Генис, исследовавшие мир советского человека эпохи 60-х90, даже дружеская беседа превратилась в обмен декларациями. Может быть, поэтому обыкновенный предмет домашнего обихода – стол – в этой ситуации заговорил на эзоповом языке. Торжества или встречи по поводу печальных событий, ежедневные завтраки, обеды, ужины, проводимые за общим столом, наделяли этот предмет всеми возможными представлениями о доминанте семейных ценностей, которые, как водится, не проговарились, но и не нуждались в расшифровке. Думаю, не ошибусь, если скажу: в описываемые 60-е годы кухонные посиделки еще не стали традицией. По крайней мере, в провинциальном городке. Жилые комплексы 60-х, известные как хрущевки, переструктурировали представление о повседневном пространстве, заменив понятие дома квадратными метрами, необходимыми для жизнедеятельности. Смена культурных ценностей влечет за собой смену культурных кодов. Круглый обеденный стол в 70-е превращается в стол-книжку и начинает функционировать в иной знаковой системе. А позднее и вовсе утрачивает связь с миром производства смыслов и, перемещенный на кухню, обретает свое истинное бытие предмета.

Какие выводы напрашиваются? В 60-е годы повседневное пространство, представленное миром вещей и предметов, носило явно выраженный антропоморфный характер. Оно испытывало на себе сильное влияние человека, выступающего в роли демиурга, который наделял вещный мир смыслом. В то же время сами пред-

90 Вайль П., Генис А. 60-е. Мир советского человека. – М., 1996.

100