Материал: leibovich_ol_andreeva_oiu_iakovleva_vv_red_povsednevnost_ind-1

Если же рассматривать политический паттерн как устойчивую конструкцию публичного поведения, то здесь заслуживают внимание его составные компоненты, прежде всего сам политический акт. Обратившись к политическим практикам поздней сталинской эпохи, испытываешь сомнение, как их отделить от других публичных практик: коллективного труда, образовательных действий, хозяйственного управления. Казалось бы, такая процедура производится легко. Политика – это выборы, участие в партийной жизни или в общественной дискуссии на политические темы. Легкость эта обманчива: стоит только приблизиться к этим событиям на дистанцию, позволяющую замечать детали, то убеждаешься в том, что назначение избирательной кампании – повысить производительность труда в промышленности, кандидат в депутаты – передовик производства или капитан индустрии; политическая тематика партийных собраний переплетается с обсуждением нравственных аспектов поведения участвующих в них или посторонних лиц; дискуссия на научные темы приобретает политический смысл. Вопросы языкознания становятся политической темой номер один. В то же время любые оценки властных мероприятий, кроме безусловно одобрительных, являются запретными. Критическое обсуждение политических вопросов в тесном родственном или товарищеском кругу рассматривается как уголовное преступление. Мы видим, что, во-первых, политическое присутствует во всех сегментах повседневности и, во-вторых, лишено собственной сферы. Причем именно власть, прикоснувшись к любому человеческому поступку декретом ли, постановлением, устным ли указанием, не только превращает таковой в политический акт, но и размещает его в сети политических координат с четкими указаниями «хорошо» – «плохо».

Итак, в паттерне сталинской эпохе политическим актом является любой публичный поступок, если он прямо или косвенно может быть соотнесен с институализированной или спонтанной властной волей.

91

В такой ситуации главным в публичном акте, будь то тост на свадьбе или стояние в очереди за хлебом, является его смысловая наполненность, или то значение, которым наделяют этот поступок – вербально или невербально – его участники и наблюдатели. Соответствовать политическому паттерну в очереди за хлебом, например, значило или стоять в ней тихо, скромно, после рабочего дня читая свежую газету, или пресекать «нездоровые разговоры» отдельных несознательных граждан. Участник научной дискуссии по тем же вопросам языкознания, если намеревался вести себя правильно, обязан был проработать работу Сталина, повторить его основные тезисы в своем выступлении, выступить с самокритикой, но также подвергнуть принципиальной критике тех ученых, которыев каких-топунктах расходятся стезисами вождя.

Демонстрация преданности власти образует символическую наполненность паттерна; проявление автономности свидетельствует об отчуждении, даже о противостоянии власти в той же степени, каки пользование иным, отличным отгазетного, языком.

Газетный язык поздней сталинской эпохи прост, груб, пафосен, дидактичен и односложен, как и язык его создателя. Партийные публицисты 40-х годов упражняются в опасной игре, копируют сталинский слог. Уметь писать на сталинском языке – привилегия газетных работников. Говорящее большинство обязано в публичных собраниях повторять санкционированные формулировки, правильные номинации, соблюдать порядок здравиц и этикет обличительных речей и находить при этом правильную интонацию. Если выступление обязательно, отказываться от него значит ставить себя в положение «сомнительного человека». Слово весит больше, чем дело, поскольку оно исходит с самых вершин власти.

Бытование такого политического паттерна возможно лишь в герметичной ситуации, в которой частное пространство индивида сведено к минимуму естественных отправлений, доступ к иным образчикам публичного поведения воспрещен, поведение обывателя находится под неусыпным контролем, сам же обыватель принимает сложившийся общественный быт за есте-

92

ственное состояние, более того, готов идентифицировать себя с мифологизированным миром дарованной вождем счастливой, зажиточной и свободной жизни, омраченной лишь «отдельными недостатками» и «происками враждебных сил». Как только герметичность социального пространства нарушается, политический паттерн вступает в полосу разложения.

О.Д. Козлова

ПРИВАТНОЕ ПРОСТРАНСТВО: СИМВОЛЫ И СМЫСЛЫ

Повседневность, выступающая как реальность, данная человеку в чувственном опыте, обретает символические очертания, наполняется смыслом в ситуации освоения той культурной территории, которая составлена из бытовых предметов и окружающих нас вещей. Согласно М. Фуко, человек приходит не столько в мир вещей, сколько в мир значений вещей. Традиция наделять смыслом предметный мир связана с глубинными анимистическими культами и транслируется из поколения в поколение. Идея Леруа-Гурана об «индивидуальной свободе трансцендировать установленную этническую структуру» может быть интерпретирована и в контексте заданной темы. Повседневное предметное пространство антропологично, и именно оно задает вектор смысла существования человека. Мир вещей – это достаточно замкнутое пространство, само по себе лишенное ценностной иерархии. И лишь индивидуальный чувственный опыт приписывает предметам имена и судьбы, позволяет им участвовать на равных в жизненных ситуациях и даже радикально изменять их. Предметный мир выступает как поле производства смыслов, как некая система индивидуальных и групповых кодов. Подобно утверждению Леруа-Гурана о том, что не человек создал инструмент, но инструмент – человека, звучат и размышления И. Бродского о диктате языка в художественном творчестве. Не автор создает язык, а бытие языка ведет за собой художника, определяет координаты той картины мира, которая со временем попадает в смысловое поле культуры.

93

Свое жизнеописание Марк Шагал начал с фразы: «Корыто – первое, что увидели мои глаза. Обыкновенное корыто: глубокое, с закругленными краями. Какие продаются на базаре. Я весь в нем умещался»83. Корыто. Ясли. Кровать. Ложе. Первый и – увы, последний предмет, связывающий человека с миром, вписывающийся в систему уже сложившихся социокультурных связей, фиксирующий индивидуальный опыт и посему наделяемый смыслом. Своего рода эмоциональный артефакт или поддающийся интерпретации знак. С неясной на первый взгляд настойчивостью в работах «Суббота» (1910), «Купание ребенка» (1916), «Моей жене» (1933), «Революция» (1937) и проч. будут повторяться в творчестве Шагала изображения бытовых вещей. Часы, кровать, стол, стулья прочитываются как трансцендентные знаки, заключающие в себе суть человеческого бытия. Используя знаковый язык, художник очерчивает интеллектуальные и эмоциональные границы своего мира, настаивает на их автономности и ценностной ориентированности. Аналогичные образы предметов, выступающих в роли знаков, встречаются в поэтических текстах Аполлинера, на полотнах Ван Гога и Поля Гогена, в графике Веры Хлебниковой. Особенно показательны работы Хлебниковой: в 1916–1917 годах художница создает графическую серию «Кресла»; в 1937 году – серию под общим названием «Пальто на вешалке». Утрата привычного чувства мира, крушение основных ценностных представлений – известная причина поиска новых онтологических оснований.

Интересный материал для исследования координат повседневного пространства можно обнаружить в недалеких 60-х годах. Выбирая в качестве фокуса исследования модель одной провинциальной семьи, попробую декодировать те первичные значения вещей, которые обслуживали быт человека 60-х. При этом сложность заключается не столько в описании элементов домашнего интерьера, выступающих в роли культурных артефактов, сколько в определении границ приватного пространства как пространства повсе-

83 Шагал М. Моя жизнь. – СПб., 2000. – С. 49.

94

дневности. Нельзя не согласиться с Пьером Бурдье: «каждый пытается навязать другим границы поля, в наибольшей степени удовлетворяющие его интересам, или, иными словами, навязать определениеусловийпринадлежности к полю»84.

Несомненно, приватное пространство – это пространство, обеспечивающее эмоционально-чувственный комфорт личности

вповседневности, это некая ценностно ориентированная система индивидуальных кодов. Приватное пространство выступает

икак психологическая защита, и как элемент самопрезентации

вповседневности. Повседневное – «это все то, что избегает анализа, не требует рефлексии и раздумья, а как бы само собой разумеется. <…> Повседневность тавтологична, чрезмерно знакома и потому невидима»85. Итак, описание феномена повседневности, по определению, весьма расплывчато. Приступая к анализу его бытования, ограничусь постановкой следующих вопросов: какова структура повседневного приватного пространства

ипо каким законам оно функционирует? Как складывается ситуация, при которой бытие наделяемых смыслом персонифицированных вещей активно моделирует сознание человека?

Предметный мир 60-х являл собой удивительное смешение стилей, мозаику, составленную из фрагментов чужеродных друг другу жизненных моделей. Стилевая невнятность провинциального быта была обусловлена как историческими причинами (послевоенное строительство), так и выработанным на протяжении десятилетий первой половины ХХ века стойким эстетическим равнодушием, связанным с идеологией аскетизма. С утра из радиол и радиоприемников доносились бодрые музыкальные признания: «Я сегодня вам принес не букет из алых роз, не тюльпаны и не лилии. Подарил я вам цветы, очень нежные цветы, но они такие милые. Ландыши, ландыши…»; вечерами – женский

84 Бурдье П. Поле литературы. – URL: http://bourdieu.narod.ru/bourdieu/

PB_champ_litteraire.htm.

85 Бойм С. Общие места. Мифология повседневной жизни. – М., 2002. – С.

10.

95