Станевич: Я внимательно прислушивалась к ним и вдруг поймала себя на том, что стараюсь разобраться в этих звуках и уловить в их слитном гуле характерные интонации мистера Рочестера; и когда мне, наконец, удалось различить его голос среди остальных, я сделала попытку понять хотя бы отдельные слова [3, с. 209].
Гурова: Слушала я долго и вдруг поймала себя на то, что в общем гуле голосов мой слух стремится уловить и выделить из их прихотливого смешения голос мистера Рочестера. А когда ему это удалось, что произошло довольно скоро, он принялся за новую работу: складывать отдаленные неясные звуки в слова [4, с. 200].
По всей вероятности, читателями текста оригинала подобные олицетворения воспринимаются как стандарт художественной речи. Однако у русскоязычного читателя дословный перевод в тексте И. Гуровой создает впечатление отстраненности героини, будто она занимает позицию наблюдателя и ее цель - не столько непосредственно рассказать о своих мыслях и чувствах, сколько дать детализированное описание работы органов чувств. Также нами были выявлены контексты, не содержащие тропов, но в переводе И. Гуровой создающие впечатление, будто героиня смотрит на себя со стороны (примеры 8, 9)..
Вго^ё: `My strength is quite failing me,' I said in a soliloquy [23, с. 478].
Станевич: Последние силы покинули меня, - сказала я себе [3, с. 417].
Гурова: Силы мне изменили, - сказала я вслух, словно произнося монолог [4, с. 382].
Вго^ё: I now clapped my hands in sudden joy [23, с. 546].
Станевич: Охваченная внезапной радостью, я захлопала в ладоши [3, с. 488]. языковой роман перевод
Гурова: Внезапно я радостно захлопала в ладоши [4, с. 445].
Подробный анализ мыслей и чувств, для которого автор использует разнообразные средства художественной выразительности, является характерной чертой не только творческой манеры Ш. Бронте, но и английского менталитета, что отмечают писатели и культурологи. «Англичанин придирчиво анализирует свои чувства. Каждое из них должно “оправдываться” перед “практическим разумом”. Антисоциальные страсти энергично подавляются самим индивидом» [14, с. 225]. «Самоконтроль, самообладание, самоподавление ... - неистощимый список подобных слов указывает на одно величайших достижений англичанина» [7, с. 167]. Знакомясь с произведением в переводе И. Гуровой, носитель русской культуры может воспринять такую особенность текста как свидетельство подчеркнутой рассудочности персонажа и склонности к самоанализу. Однако литературовед Б.М. Проскур- нин, знающий текст оригинала и цитирующий в своей работе перевод В. Станевич, придерживается другого мнения: «ее [Ш. Бронте] герои, в том числе Джен, менее всего анализируют, они чувствуют, ощущают всем своим “нутром” суть происходящего, а также сущность тех, с кем их сталкивает судьба. В этом специфика психологической наполненности характеров в романе Бронте» [16, с. 60].
Для англосаксонской культуры характерно подчеркивание активной роли субъекта, индивида. Многие лингвисты (например, [13, с. 41]) разделяют мнение А. Вежбицкой о том, что в грамматике английского языка эта активная роль субъекта выражена обилием синтаксических конструкций с активным деятельным субъектом. В то же время, согласно распространенному мнению исследователей языка и культуры, в русской языковой картине мира человек не контролирует происходящие с ним события, что на грамматическом уровне выражено безличными и неопределенно-личными предложениями [13, с. 41]. В примерах 10-11 В. Станевич использует безличные обороты, отсутствующие в языке оригинала и характерные для описания спонтанных, неотрефлектированных побуждений и действий в русской речи. И. Гурова переводит данные высказывания с подлежащим «я», делая таким образом особый акцент на активную роль героини:
Brorte: I was in the mood for being useful, or at least officious, for I now drew near him again. [23, с. 167].
Станевич: Мне очень хотелось быть ему полезной или, по крайней мере, проявить внимание, и я опять подошла к нему [3, с. 140].
Гуровой: Несомненно, я была в настроении оказать ему услугу или, во всяком случае, предложить ее, потому что (sic!) я снова подошла к нему [4, с. 137].
Brorte: Why my hand shook, and why I involuntarily spilt half the contents of my cup into my saucer, I did not choose to consider [23, с. 235].
Станевич: Но почему же задрожала моя рука и я невольно пролила половину чашки на блюдце? Мне не хотелось раздумывать об этом [3, с. 202-203].
Гурова: Искать же объяснения, почему моя рука вздрогнула и половина содержимого чашки выплеснулось на блюдце, я не сочла нужным [4, с. 194].
Одним из основных художественных средств характеристики героини является внутренний монолог - прямая речь, произносимая мысленно. Как отмечает Р.И. Соркина, «наиболее характерной особенностью внутренней речи в романе является размышление героини в форме беседы двух голосов» [19, с. 176]. При переводе полемического диалога героини со своим внутренним голосом в примере 12 В. Станевич избегает дословной передачи восклицания Go! и личных местоимений; И. Гурова пытается передать все языковые средства оригинала максимально дословно. В результате внутренний монолог в тексте В. Станевич воспринимается органично, а у И. Гуровой звучит гротескно - получается, что Джейн сама себе говорит «убирайся»:
Brorte: You, - I said, - a favourite with Mr Rochester? You gifted with the power of pleasing him? You of importance to him in any way? Go! Your folly sickens me ... I will endure only sense and resolution [23, с. 231-232].
Станевич: Ты, - говорила я себе, - очаровала мистера Рочестера? Ты вообразила, что можешь нравиться ему, быть для него чем-то? Брось, устыдись своей глупости! ... Только здравый смысл и решимость! [3, с. 199-200].
Гурова: Ты, - сказала я, - пользуешься особым расположением мистера Рочестера? Ты наделена силой нравиться ему? Убирайся! Мне дурно от твоего безумия ... Я не потерплю ничего, кроме здравого смысла и решимости! [4, с. 191].
Разновидностью внутренней речи являются контексты с олицетворением абстрактных понятий - рассудка, безрассудства, гордости, самодисциплины - с которыми Джейн вступает в «диалог между разумом и чувством, фактически выражающий внутреннюю борьбу героини» [19, с. 177]. В примере 13 В. Станевич сохраняет олицетворение, но избегает переводить these местоимением третьего лица, чтобы рассудок Джейн не воспринимался читателем как нечто отдельное от ее личности:
Brorte: But what is so headstrong than youth? What is so blind as inexperience? These affirmed that it was pleasure enough to have the privilege of again looking on Mr Rochester, whether he looked on me or not (...) I felt glad as the road shortened before me: so glad that I stopped once to ask myself what that joy meant: and to remind reason that it was to my home I was going, or to a permanent resting-place, or to a place where fond friends looked out for me and waited my arrival [23, с. 348].
Станевич: Но разве юность не упорна и безрассудна? И безрассудство твердило мне, что мне радостно будет опять увидеть мистера Рочестера, независимо от того, взглянет ли он на меня (...) Чем меньше было расстояние, остававшееся до Торнфильда, тем радостнее становилось у меня на душе, так что я даже вдруг остановилась и спросила себя: что означает эта радость? Ведь я же не домой возвращаюсь, не на постоянное свое место, не туда, где близкие друзья скучают по мне и ждут моего приезда [3, с. 306].
Гурова: Но есть ли что-нибудь более упрямое, чем юность? Более слепое, чем неопытность? Они заявили, что даже просто смотреть на мистера Рочестера - уже великая радость, смотрит он на меня или нет (...) Большая часть дороги осталась позади, и меня охватила радость - такая радость, что я даже остановилась и спросила себя, чему я радуюсь, а потом напомнила рассудку, что возвращаюсь я не в родной дом, не в надежный приют, не к любящим друзьям, нетерпеливо меня ожидающим [4, с. 284].
Рассмотрим переводы контекстов, иллюстрирующих самодисциплину Джейн. В примере 14 В. Станевич производит опущение словосочетания with a strict hand (суровой рукой) и переводит its feelings как свои чувства, а не «его» (сердца), чтобы чувства героини не воспринимались читателем как нечто отстраненное от нее. Также переводчица сокращает развернутую метафору, чтобы снизить «приподнятость... граничащую с напыщенностью», которая, по мнению Р.И. Соркиной, «вообще характерна для стиля повествования в этом романе» [19, с. 176]. И. Гурова воспроизводит лексемы и словосочетания весьма близко к оригиналу.
Brorte: When once more alone, I reviewed the information I had got, looked into my heart, examined its thoughts and feelings, and endeavoured to bring back with a strict hand such as had been straying through imagination's boundless and trackless waste, into the safe fold of common sense [23, с. 231].
Станевич: Оставшись одна, я перебрала в уме все полученные сведения, заглянула в свое сердце, проверила свои чувства и решила вернуть их на безопасный путь здравого смысла [3, с. 199].
Гурова: Поднявшись к себе, я обдумала все, что услышала, заглянула в свое сердце, проверила его чувства и попыталась суровой рукой вернуть в безопасную крепость здравого смысла те, что заблудились в безграничных просторах воображения [4, с. 191].
В примере 15 героиня сравнивает свой автопортрет с миниатюрой, изображающей красавицу Бланш Ингрэм, что избавляет ее от иллюзий в отношении чувств Рочестера к ней:
Brorte: It looked a lovely face enough, and when compared with the real head in chalk, the contrast was as great as self-control could desire (...) Ere long, I had to congratulate myself on the course of wholesome discipline to which I had thus forced my feeling to submit [23, с. 233].
Станевич: Она выглядела прелестно, и контраст между этим воображаемым портретом и моим реальным был слишком велик, чтобы у меня могли еще оставаться какие-нибудь иллюзии (...). Благотворное воздействие целительной дисциплины не замедлило сказаться на моем душевном состоянии [3, с. 201].
Гурова: Рожденное фантазией лицо выглядело очаровательно, и сравнение между ним и наброском с натуры было настолько не в пользу последнего, что ничего лучшего самодисциплина и пожелать не могла (...). Вскоре у меня появилась причина поздравить себя со строгой муштрой, которой я подвергла свои чувства [4, с. 193].
Интерпретация данного контекста во многом зависит от того, какое из значений многозначной лексемы discipline выбирает переводчик: 1) дисциплина, порядок; 2) дисциплинированность, дисциплина 3) обучение, тренировка; воен. редк. муштровка, муштра [6]). В. Станевич опускает фразу I had to congratulate myself, но дословно переводит wholesome discipline и использует сразу два положительно окрашенных слова: благотворное и целительной. И. Гурова выбирает вариант муштра - суровое обучение [15]; это решение влечет за собой перевод эпитета wholesome как «строгой», что весьма отличается от значения оригинала - полезный, здоровый; благотворный, благодетельный [6]). В. Станевич нивелирует «строгость» в данном примере, делая акцент на благотворности дисциплины и улучшении душевного состояния героини; И. Гурова, напротив, добавляет «строгости», акцентируя внимание на «муштре» и удовлетворенности героини ее результатами. Итак, из примеров 14 и 15 видно, что Джейн В. Станевич несколько менее строга к себе, чем героиня оригинального произведения, а Джейн И. Гуровой - чуть более строга и сосредоточена на самодисциплине, что опять-таки может быть воспринято как ее подчеркнутая «английскость»: «англичанин же предпочитает, если подчиняться, то - себе самому (но зато и строг он к себе, не снисходителен.)» [7, с. 168].
Ш. Бронте явно противопоставляет личность Джейн аристократической семье ее тетки и, позднее, светскому обществу, гостящему в Торнфилде. Одно из средств этого противопоставления - многократное указание на любимое место Джейн в доме, обозначаемое синонимичными лексемами window-seat, window-recess. В примерах 16, 17 при переводе наблюдаются расхождения:
ВгоПё: I retired to a window-seat [23, с. 246].
Станевич: Я же устроилась на подоконнике [3, с. 212].
Гурова: я выбрала диванчик в эркере [4, с. 202].
Brons: I hied me to the window-recess [23, c. 387].
Станевич: я взобралась на подоконник [3, с. 341].
Гурова: я ускользнула в оконную нишу [4, с. 315].
Как справедливо отмечают А.Л. Борисенко [2] и А. Дивавина [8], перевод реалии window-seat или window-recess как «подоконник» у В. Станевич не совсем корректен. Данные лексемы, не имеющие соответствий в русском языке, обозначают сидение в оконном эркере, куда усаживаются люди, желающие остаться незамеченными. И. Гурова дает адекватный перевод «диванчик в эркере», «оконная ниша». Однако в примерах 18 и 19 перевод В. Станевич корректен. Так, в примере 19 говорится об оконной нише как об излюбленном месте Сент-Джона Риверса, кузена Джейн, что подчеркивает его отгороженность от семейного досуга и от мирской жизни в целом, поскольку он собирается стать миссионером:
Brons: little Adele, who knelt by me in the drawing-room window-seat [23, c. 272].
Станевич: маленькая Адель, прикорнувшая рядом со мной в оконной нише [3, с. 236].
Гурова: Адель, стоявшая рядом со мной на коленях на диванчике в эркере [4, с. 224].
Вго^ё: I ventured to approa^ to the window-recess [23, с. 501].
Станевич: я решилась подойти к оконной нише [3, с. 446].
Гурова: я осмелилась приблизиться к эркеру [4, с. 408].
Судя по данным контекстам, В. Станевич понимает, что такое оконная ниша как особенность архитектуры того времени, но в большинстве эпизодов романа, где упоминается window-seat, в ее переводе Джейн все-таки сидит на подоконнике. Возможно, переводчица по недосмотру не унифицировала варианты перевода данной реалии. Однако более вероятно, что Джейн в ее интерпретации не только смело высказывает идеи о равноправии, согласно тексту оригинала, но и невербально эпатирует светское общество, которому она противопоставлена, ср.: «главное в Джейн - мятежное начало, и оно проявляется и в доме тетки, и в Ловуде, и в Торнфилде» [20, с. 193].
Далее рассмотрим переводы оценочных высказываний Джейн в адрес окружающих ее людей.
В примере 20, где Джейн говорит о своих ученицах в сельской школе, В. Станевич по возможности интерпретирует фразу в позитивном ключе: избегает дословного перевода словосочетания hopelessly dull «безнадежно тупые», эпитет torpid - бездеятельный, вялый, апатичный; онемелый, оцепеневший [6] переводит как «непробужденные», подчеркивая, что способности у девочек есть, нужно их только пробудить и развить. У И. Гуровой этому соответствует перевод «совершенно неразвитые», предполагающий более критичный взгляд героини на учениц.