Петрозаводский государственный университет
Мотив беснования в поэтике Б. Пастернака
Анна Александровна Скоропадская
Аннотация
В статье рассматривается один из сквозных мотивов в поэтике Бориса Пастернака -- мотив беснования. Он реализуется в основном при помощи природных образов (метель, вьюга, ненастье). Природный мир становится зеркальным отражением мира человеческого. Однако Пастернак перерабатывает ставший классическим мотив, лишая его однозначной отрицательной коннотации и внося в него новые смыслы. В этом особую роль играет знакомство поэта с античной философской и новозаветной традициями, которое оставило глубокий след в его личной философии, образно переработанной в стихотворных и прозаических текстах. Наиболее ярко совмещение этих двух традиций проявилось в мотиве беснования, который, с одной стороны, отсылает к евангельским сюжетам об изгнании бесов, а с другой -- к сократовскому демону, «божественному голосу», метафорически воплощающему собой мыслящую часть души. Именно античная традиция снимает с беснования однозначно отрицательную коннотацию: гранича с безумием и болезнью, беснование через экстатические состояния открывает дионисийские истоки творчества Пастернака.
Ключевые слова: Пастернак, поэтика, мотив, беснование, неистовство, античная традиция, христианская традиция
Abstract
Anna A. Skoropadskaya Petrozavodsk State University
THE MOTIF OF DEMONIC POSSESSION IN THE POETRY OF B. PASTERNAK
The article considers one of the cross-cutting motifs in the poetics of Boris Pasternak -- the motif of demonic possession, which is realized mainly through natural images (snowstorm, blizzard, bad weather). The natural world becomes a mirror image of the human world, and this artistic method is in the mainstream of Russian classical literature. However, Pasternak recycles the classic motif, deprives it of an unambiguous negative connotation and gives new meanings to it. The Poet's knowledge of the Ancient philosophy and New Testament traditions, which left a deep imprint in his personal philosophical beliefs embodied then in his poetry and prose, contributes to it. The combination of these two traditions is most clearly manifested in the motif of demonic possession, which, on the one hand, relegates to evangelical plots about the expulsion of demons, and on the other hand to the Socratic demon, the “divine voice” that metaphorically embodies the thinking part of the soul. It is the ancient tradition that removes unambiguously negative connotation from rampage: bordering on demonic possession and disease, rampage through ecstatic states opens the Dionysian sources of Pasternak's works.
Keywords: Boris Pasternak, poetry, motif, demonic possession, frenzy, ancient tradition, Christian tradition.
Исследованию образной и мотивной структуры литературного наследия Бориса Пастернака посвящены многочисленные работы, некоторые из которых [Жолковский], [Якобсон], [Фатеева], [Faryno] останавливались на мотиве беснования (и отчасти сопряженных с ним мотивов бесовства, чертовщины), но все же отдельного анализа этого мотива не предпринималось. Между тем показательным, на наш взгляд, является тот факт, что в словарной статье «бесноваться» в электронном справочном издании «Религиозная лексика в стихах русских поэтов Серебряного века»1 содержится восемь поэтических иллюстраций, четыре из которых (т. е. половина) -- это стихотворные строки Пастернака. Эпитет «бесноватый» в словаре проиллюстрирован тоже восемь раз, и пять (больше половины!) поэтических примеров -- пастернаковские. Эта частотность указывает на значимость мотива беснования в поэтике и философии Пастернака.
С точки зрения христианской церкви, бесноватость или беснование -- одержимость человека бесами, демонами. Согласно Евангелию и житиям святых, беснование человека становилось наказанием со стороны Бога за его особо тяжкие грехи. Так, православный мыслитель Игнатий Брянчанинов рассуждал:
«Скорби вразумляющие посылаются от Бога тем, которых Он хочет помиловать, а отверженным посылаются скорби сокрушительные и решительные, наиболее на самом конце жизни, как-то или скоропостижная смерть, или лишение рассудка и тому подобное»2.
Если же обратиться к этимологической составляющей слов «беснование» и «бесноватость», необходимо указать, что это калька с древнегреческого: 6aipovio0Јi^ от гл. SaipoviZopai -- «обожествляться» и Saipovdw «находиться во власти (мстящего) божества, быть одержимым, безумствовать, неистов- ствовать»3. Древнегреческое существительное Saipwv («божество, демон») не несет в себе однозначно отрицательной коннотации. На ранних этапах становления античной религии представления греков о мире выстраивались в систему пандемонизма -- весь мир представлялся наполненным демонами, природными духами и душами умерших предков. Четкой границы между ними не определялось. Например, слова Saipwv и 0ЈО^ могли применяться к одним и тем же сущностям4. Однако с течением времени слово Saipwv стало приобретать дополнительные значения, которые начали развиваться по самостоятельным путям. Так, например, Гесиод говорил о том, что демоны -- души умерших людей Золотого века, они отделены от бессмертных богов и смертных людей и выполняют некую посредническую роль между первыми и вторыми5. Начиная с Сократа и Платона формируется мысль, что у каждого человека есть свой демон (у римлян он получил название genius -- «гений»), обладающий своим характером, который с рождения и до смерти сопровождает человека, определяя его судьбу.
Именно такое понимание демона находим в письме молодого Пастернака к своему другу К. Локсу от 28 января 1917 г.: «Содеянное -- непоправимо. Те годы молодости, в какие выносишь решенья своей судьбы и потом отменяешь их, уверенный в возможности их восстановления; годы заигрывания со своим бащоу'ом -- миновали»6.
Знаменитый демон Сократа, описанный в диалогах Платона, послужил основой для рождения теории единого абсолютного божества и противостоящих ему духовных сущностей. «Когда развитая религиозно-философская мысль признала достойным поклонения единственно лишь абсолютно доброе, -- отмечал Вл. Соловьев, -- весь эллинский пантеон должен был быть исключен из сферы истинного божества; все олимпийцы превращались в демонов, в духов обмана и зла» [Соловьев: 374]. Под влиянием христианства произошла трансформация значения слова баіршу, которое приобрело однозначно отрицательную смысловую окраску7.
Обращение к древнегреческому тексту Библии показывает, что при очень редком использовании слова бащшу и производных от него в Ветхом Завете8 оно достаточно часто встречается в Новом Завете. Так, учительные и пророческие новозаветные книги дают теологическую трактовку демонам, возводя их к языческим богам. Наиболее подробно на этом останавливается апостол Павел, в Первом Послании к Коринфянам утверждающий: «a 0иоиоіу бащоуіоїд каї ои 0Јщ 0тотш\'. ои 0ЈXw бє ирае коїушгоие twv бащоуішг уіУЈО0аі. ои биуао0Ј лотцріоу киріои піуЈіу каї лотцріоу баїроуішу ои биуао0Ј, трал&де киріои цЈТЈуЈіу каї тралере бащоуішу»9 («.. .что язычники, принося жертвы, приносят бесам, а не Богу. Но я не хочу, чтобы вы были в общении с бесами. Не можете пить чашу Господню и чашу бесовскую; не можете быть участниками в трапезе Господней и в трапезе бесовской» -- 1 Кор. 10:20-21). По замечанию П. В. Челышева, «в целом, ап. Павел смотрит на языческих богов (идолов) как на злых духов, как на падших ангелов, демонов, которые отклонили человека от познания истинного Бога и заполнили его сердце вредными, ничтожными, нечистыми и губительными фантазиями и делами» [Челышев: 88]. В Откровении Иоанна демоны также причисляются к языческим богам, воплощенным в виде безмолвных идолов, и злым (novspoi), нечистым (акабартої) духам, которые сбивают неокрепшие в вере души с пути к истинному Богу: «каї оі Хоіпої тю\ av0pwnwv ої опк апЈкта\0цоа\ Јv так; лХцуаї; таитак; оибє цЈГЈ\6г|оа\ Јк тсб\' Јpywv тсб\' yaparv агтб)\' і\а рр npooKuvrpoumv та бащотіа каї та ЈЇбюХа та ypuca каї та apyupa каї та уаХка каї та Хі0і\а каї та ^иХі\а а оитЈ рХєлЈі\ би\а\таі оитЈ акоиЈі\ оитЈ nspinorav» («Прочие же люди, которые не умерли от этих язв, не раскаялись в делах рук своих, так чтобы не поклоняться бесам и золотым, серебряным, медным, каменным и деревянным идолам, которые не могут ни видеть, ни слышать, ни ходить» -- Откр. 9:20). Между тем, все использования производных от бащю\ в исторических книгах Нового Завета связаны с вселением в человека бесов и их изгнанием Христом или его учениками. При этом во всех четырех Евангелиях изгнание бесов ставится в один ряд с излечением тяжелого недуга. Таким образом, новозаветная традиция уравнивает беснование с болезнью душевной (безумием, сумасшествием), являющейся в свою очередь симптомом болезни духовной.
Пастернак обращается к одному из таких исцелений в стихотворении «Магдалина I», объединяя версии о том, что Мария Магдалина была некогда одержима бесами (Лк. 8:2; Мк. 16:9)10 и что она была грешницей / блудницей, раскаявшейся под влиянием Иисуса Христа в своей греховной жизни и уверовавшей в Бога (Лк. 7:37-50). Греческий текст Евангелий («аф' б; бащотіа Јпта ЦЈХцХи0Јі») образует своеобразную этимологическую закольцованность с первой строфой стихотворения, где «демон» в первой строке соотносится с эпитетом «бесноватая»:
«Чуть ночь, мой демон тут как тут, За прошлое мое расплата. Придут и сердце мне сосут Воспоминания разврата, Когда, раба мужских причуд, Была я дурой бесноватой И улицей был мой приют» (4, 544-545).
Композиционно первая строфа отсылает нас к прошлому лирической героини, наполненному грехом («раба мужских причуд»), неприкаянностью и бесприютностью («улицей был мой приют»). Однако это прошлое мучительно возвращается каждую ночь, захватывая собой настоящее, утверждая свою вневременность («чуть ночь» = постоянно, всегда). Бесы из Магдалины изгнаны, но демон остался. Демон Магдалины (недаром она характеризует его «мой демон») -- это определенная персонификация греха, который наполнял собой прошлую жизнь героини, от которого она была избавлена Христом (ср.: «прощаются тебе грехи» -- Лк. 7:48, «вера твоя спасла тебя» -- Лк. 7:50), но который не устает напоминать о себе, терзая душу Магдалины «воспоминаниями разврата», вызывая у нее образы преисподней («...что значит грех, // И смерть, и ад, и пламень серный» -- 4, 545). Эта «дурная бесконечность» [Орлова: 116] прерывается появлением в монологе Магдалины адресата -- Иисуса Христа, выступающего в роли Учителя, Спасителя и. вечности:
«О, где бы я теперь была,
Учитель мой и мой Спаситель, Когда б ночами у стола Меня бы вечность не ждала, Как новый, в сети ремесла Мной завлеченный посетитель» (4, 545).
Присутствие в ночи демона и Христа -- поэтическая интерпретация противостояния дьявола и Бога, и полем этого противостояния становится человеческая душа, которая, вырываясь из бездны греха, постигая глубину крестных страданий, обретает высший смысл: «Я до воскресенья дорасту» (4, 546).
В русской православной традиции греческое Saipwv «демон» было заменено на славянское «бес», в язычестве обозначавшее злого бога, а в русском православии, соответственно, -- противника Бога, дьявола. Этот славянский корень и стал словообразующим для «беснования» и «бесовства», а если продолжить словообразовательную цепочку, то и для «бешенства». Главным признаком этих состояний является потеря разума (ср.: грубое просторечное «дура» по отношению к бесноватой Магдалине). В связи с этим семантическое поле расширяется далее: беснование -- бешенство -- безумие -- болезнь. Христианское понимание душевной болезни непременно связано с понятием греха: «Церковь рассматривает психические заболевания как одно из проявлений общей греховной поврежденности человеческой природы. Выделяя в личностной структуре духовный, душевный и телесный уровни ее организации, святые отцы различали болезни, развившиеся “от естества”, и недуги, вызванные бесовским воздействием либо ставшие следствиями поработивших человека страстей» [Григорьев: 10].
Однако в художественной философии Пастернака эта семантическая цепочка продолжается еще одним смысловым звеном, казалось бы, не имеющим с ней ничего общего: беснование -- бешенство -- безумие -- болезнь -- творчество. Ниже мы проследим ход этой трансформации.
Мотив болезни -- один из устойчивых в творчестве Пастернака. И зачастую этот мотив имеет значение не болезни телесной, а болезни духовной. Так, в одном из стихотворений цикла «Занятье философией» с характерным названием «Болезни земли» описывается состояние природы перед грозой. Нанизывая один на другой медицинские термины, относящиеся к инфекционным заболеваниям (бациллы, стафилококки, столбняк), Пастернак саму грозу характеризует при помощи симптомов бешенства:
«Вот и ливень. Блеск водобоязни,
Вихрь, обрывки бешеной слюны» (курсив мой. -- А. С.) (1, 133).
Развивается мотив болезни в одноименном цикле:
«Больной следит. Шесть дней подряд
Смерчи беснуются без устали (курсив мой. -- А. С.). По кровле катятся, бодрят, Бушуют, падают в бесчувствии.
Средь вьюг проходит Рождество.
Он видит сон: пришли и подняли.
Он вскакивает: «Не его ль?»
(Был зов. Был звон. Не новогодний ли?)» (1, 176).
Здесь навязчивые психические состояния перекликаются с неспокойствием природы, охваченной смерчами, буранами, метелями. Вообще, бешенство, беснование напрямую коррелируются с природными стихиями и прежде всего -- с метелью11:
«В посаде, куда ни одна нога
Не ступала, лишь ворожеи да вьюги
Ступала нога, в бесноватой округе (курсив мой. -- А. С.), Где и то, как убитые, спят снега <...»>.
Это начало стихотворения «Метель», которое исследователи единодушно вписывают в определенный литературный контекст, в качестве основного его источника определяя стихотворение А. С. Пушкина «Бесы». В нем «создан символический образ мира, сбившегося с пути, и воссоздано состояние души, охваченной трагическими страстями. Вьюга символизирует Судьбу, силы, враждебные человеку, управляющие его жизнью. Это иррациональные силы, дьявольские по своей сути» [Скороспелова, Чаглыян: 42].
Интертекстуально пастернаковское стихотворение может быть соотнесено с романом Ф. М. Достоевского «Бесы», романом-пророчеством, образно предсказавшим трагические последствия «революционного беснования» [Бердяев: 74]. Символическое название романа, его эпиграфы, отсылающие к классической русской литературе (стихотворение Пушкина «Бесы») и евангельскому тексту (Евангелие от Луки) указывают на многоуровневость и глубину духовной болезни, поразившей общество. «В романе есть “бесы” и “бесноватые” (одержимые бесами), причем зачастую их роли неразделимы: есть ситуации, в которых “одержимые” сами становятся “бесами”, искушают других. Герои бесятся и беснуются» [Захаров]. Зловещая атмосфера пастернаковского стихотворения создается при помощи нанизывающихся друг на друга мотивов вихревого беснования, заговора, грозящей опасности. Эта атмосфера зеркально отражает нигилистическое беснование, охватившее маленький городок в романе Достоевского.