76 Vox. Философский журнал. Выпуск 19 (декабрь 2015)
___________________________________________________________________________
Рассела. Витгенштейн снова вводит выражение «память-время», отмечая, что так можно назвать некий порядок событий. И далее утверждает, что все эти события
«приближаются к некой точке, такой, что слова „B произошло после настоящего момента в памяти-времени“» не будут иметь смысла. Он также говорит, что «сейчас»
«должно быть точкой в порядке». И что, когда мы говорим «Сейчас бьют часы», «сейчас» означает «настоящий момент нашего памяти-времени» и не может означать, к
примеру, «в 6 часов 7 минут», поскольку имеют смысл слова «Сейчас 6 часов 7 минут».
Всё это наводит меня на мысль, что взгляд Витгенштейна заключался в том, что
«сейчас» — в том смысле, в котором мы обычно используем это слово и в котором Рассел, несомненно, использует его — имеет значение, предполагающее предшествующие события: частью того, что мы говорим, утверждая, что событие происходит «сейчас», является то, что данному событию предшествовали другие события, которые мы помним. И если это так, тогда определённо получается, что Рассел ошибался, предполагая логически возможным, чтобы моменту сейчас ничего не предшествовало.
(H) Меня сильно удивили некоторые вещи, которые Витгенштейн говорил о различии между «философией» в том смысле, в котором его занятия можно назвать
«философией» (он называл это «современная философия»), и тем, что традиционно именуется «философией». По словам Витгенштейна, то, чем он занимается, это «новая дисциплина», а не просто ступень «непрерывного развития». Он также сказал, что в настоящее время в философии наблюдается «излом» в «развитии человеческой мысли»,
сопоставимый с тем, что произошёл, когда Галилей и его современники изобрели динамику. Что произошло открытие «нового метода» — нечто похожее случилось,
когда «химия развилась из алхимии». И что сейчас впервые стало возможным появление «искусных» философов, хотя, конечно, в прошлом были «великие» философы.
Далее он говорит, что, хотя к настоящему времени философия уже «сведена к вопросу умения», данное умение, подобно другим умениям, всё же трудно приобрести.
Одна из трудностей состоит в том, что философия требует «типа мышления», к
которому мы не привыкли и которому не обучены. Типа мышления, который сильно отличается от того, что требуется в науках. По его словам, требуемое умение нельзя получить при прослушивании лекций: существенной является дискуссия. По поводу собственной работы Витгенштейн сказал, что не важно, являются ли его результаты верными или нет: важно, что «метод был найден».
Мур Дж.Э. Лекции Витгенштейна в 1930-33 гг. |
77 |
___________________________________________________________________________
Отвечая на вопрос, почему эту «новую дисциплину» следует называть
«философией», в (III) Витгенштейн говорит следующее: хотя то, чем он занимается,
безусловно, отличается от сделанного, к примеру, Платоном или Беркли, всё же люди могут почувствовать, что его дело «занимает место» того, что они сделали. Возможно,
люди захотят сказать «Это то, чего я действительно хотел» и отождествить это с тем,
что сделали они [философы прошлого — прим. перев.], хотя в действительности это нечто другое. Точно также (я говорил об этом выше, стр. 9) может обстоять дело с человеком, который пытался разделить угол на три равные части с помощью линейки и циркуля, но ему показали доказательство невозможности этого. Возможно, он захочет сказать, что это невозможное и есть то, что он пытался сделать, хотя в действительности он пытался сделать другое. Однако в (II) Витгенштейн также заявил,
что «новая дисциплина» действительно похожа на то, что традиционно называлось
«философией». И похожа в трёх аспектах. (1) Она наиболее общая, (2) она фундаментальна как в отношении обыденной жизни, так и в отношении наук, (3) она не зависит от каких-либо специальных результатов науки; и что поэтому применение к ней слова «философия» не является лишь произвольным наименованием.
Напрямую Витгенштейн не рассказывал нам о том, чем именно является этот найденный «новый метод». Однако он сделал несколько намёков относительно его природы. В (II) Витгенштейн говорит, что «новая дисциплина» является «чем-то вроде упорядочивания наших понятий, относящихся к тому, что может быть сказано о мире» и сравнил это с уборкой комнаты, в которой вам нужно по нескольку раз переставлять один и тот же предмет, прежде чем комната действительно будет приведена в порядок.
Также он сказал, что мы пребываем «в смятении относительно вещей», которые должны попытаться сделать ясными. Что мы должны следовать определённому инстинкту, побуждающему задавать определённые вопросы, хотя даже не понимаем,
что значат эти вопросы. Что мы задаём эти вопросы из-за «смутного умственного беспокойства», похожего на то, что заставляет детей спрашивать «Почему?». И что данное беспокойство можно исцелить «либо показав, что некий вопрос недопустим,
либо ответив на него». Он также говорил, что не пытается учить нас каким-либо новым фактам, и будет рассказывать лишь о «тривиальных» вещах — «вещах, которые мы уже знаем». Однако получить «синопсис» этих тривиальностей трудно, а наш
«интеллектуальный дискомфорт» можно устранить лишь благодаря синопсису многих
тривиальностей, и «если мы пропускаем некоторые из них, мы по-прежнему чувствуем,
что что-то здесь не так». В этой связи он заметил, что называть искомый метод
78 Vox. Философский журнал. Выпуск 19 (декабрь 2015)
___________________________________________________________________________
«анализом» значит вводить в заблуждение. Поскольку в науке «анализировать» воду означает открывать о ней новые факты, например, что она состоит из кислорода и водорода, тогда как в философии «мы в самом начале знаем все факты, которые нам нужно знать». Как я думаю, именно в связи с этой потребностью в «синопсисе» тривиальностей Витгенштейн считал философию похожей на этику и эстетику (стр.
19).
Возможно, в заключение следует повторить то, что уже было сказано мной в первой статье (стр. 5–6), а именно: Витгенштейн считал, что, хотя «новая дисциплина» и должна многое сообщить о языке, ей достаточно обращаться только к тем вопросам о языке, которые привели или могут привести к определённым философским затруднениям и ошибкам. На мой взгляд, Витгенштейн считал, что некоторые современные философы сбиты с толку и обращаются к лингвистическим вопросам, не имеющим подобного значения, то есть к вопросам, рассмотрение которых, на его взгляд, не относится к числу подлинных задач философа.