НАУЧНЫЕ КОММУНИКАЦИИ 20-х ГОДОВ XX ВЕКА: ФАКТОРЫ РАЗВИТИЯ
Ю.Б. Балашова
Санкт-Петербургский государственный университет, г. Санкт-Петербург, 199034, Россия
Аннотация
В статье обсуждается внешняя и внутренняя среда развития науки в 20-е годы XX в. Акцентируется, что в данный период наука, с одной стороны, сохраняла преемственность в отношении дореволюционной парадигмы, а с другой - развивалась по авангардному сценарию. Наука конституировала характерную топику эпохи. Каналы медиатизации знания включали различные институциональные и неинституциональные объединения, прессу, художественную литературу. На коротком историческом отрезке революционное переустройство общества актуализирует смену парадигм и «проекты будущего». В долгосрочной перспективе успехи многих отраслей советской науки (не только космонавтики, но и на определённом этапе одной из наиболее авторитетных в мире советской филологической школы) обеспечивались как поддержкой государства, так и специфическим действием механизмов научной преемственности.
Ключевые слова: научные коммуникации, история научно-популярной журналистики и научных обществ, наука и общество.
Abstract
Scientific Communications of the 1920-s: Development Factors
Yu.B. Balashova
St. Petersburg State University, St. Petersburg, 199034 Russia
The paper discusses the external and internal environment of science development in the 1920-s. In this period, science, on the one hand, maintained continuity with respect to the pre-revolutionary paradigm and, on the other hand, it developed according to the avant-garde scenario. Science constituted a characteristic topic of the era. The channels of science mediatization included various institutional and non-institutional associations, press, and fiction literature. Thomas Kuhn, the famous science historian, identified several signs of the scientific revolutions. First of all, in scientific revolutions, the analogy with biological evolution is broken. Then, the conceptual discrepancy between different disciplines increases, and specialization grows. From the indicated principles, the scientific revolution in Russia - as well as in developed societies as a whole - happened at the turn of the 19th and 20th centuries. That is, social revolution does not automatically lead to irreversible upheavals in other areas. On the contrary, in the long run, the successes of many branches of the Soviet science (not only cosmonautics, but also at a certain stage of one of the most authoritative in the world, Soviet philological schools) were provided both by state support and by the specific action of the mechanisms of scientific continuity. The revolutionary reorganization of Russian society, disastrous for the country as a whole, was, nevertheless, accompanied by the original development of science communication.
Keywords: science communications, history of popular science journalism and scientific societies, science and society
После революции 1917 г. во многих сферах общественной жизни внешне парадоксальным образом продолжала действовать культурная преемственность. Модернистские тенденции отчётливо сохранялись примерно до середины 20-х годов XX в., что определялось мощнейшим потенциалом культуры века. При этом научная преемственность эксплицитно проявляла себя в советское время на протяжении более длительного периода, чем культурная или институциональная. Кардинальная смена научной парадигмы происходит только после Второй мировой войны, а наука в СССР в 20-30-е годы развивалась под непосредственным влиянием прорывной, передовой науки рубежа XIX-ХХ вв. Такого рода специфическая преемственность (имевшая место, несмотря на массовый отъезд среднего звена научных кадров - приват-доцентуры, в основном удачно устроившейся на Западе) объясняется, на наш взгляд, тремя основными факторами.
Во-первых, в молодом Советском государстве поначалу отсутствовала собственная научная политика, и, как и в случае построения других государственных институтов (например, цензурного органа), за основу была взята модель, действовавшая в Российской империи. Официальная наука под эгидой Академии наук довольно быстро стала сотрудничать с большевиками (как и Русская православная церковь, несмотря на церковный раскол). Так, в 1919 г. вицепрезидентом Академии наук стал крупнейший русский математик В.А. Стеклов (воспитанный в среде с демократическими традициями), и во многом благодаря его усилиям произошла реорганизация Императорской Академии наук в Академию наук СССР. Крупные учёные с мировым именем связывали с революцией общий процесс демократизации общественных отношений и налаживание взаимодействия науки и общества. В этой связи симптоматична история знаменитого естествоиспытателя К.А. Тимирязева. В мемуарной прозе Андрея Белого содержится его характеристика как истинного человека модерна: «Не учёный меня умилял в нём, - утончённый культур-трэгер, умевший в каждый шаг силу чувства влагать...» [1, с. 432]. Тем не менее К.А. Тимирязев не просто принимает новый режим, но и активно его поддерживает. В 1920 г. выходит сборник статей под редакцией К.А. Тимирязева под знаковым заглавием: «Наука и демократия». В краткой преамбуле К.А. Тимирязев прямо отождествляет «научную истину» и «социалистическую правду»: «.Эти страницы, связанные общим стремлением к научной истине и к этической, общественно -этической, социалистической правде» (Т, с. 5). В сборнике содержатся рассуждения Тимирязева о популяризации как таковой: «Роль популяризации в науке, можно сказать, была вполне сознана только великими учёными средины прошлого века (Фарадей. Дарвин. и др.). Значение популяризации растёт с ростом демократии» (Т, с. 11-12). Вклад популярных работ самого Тимирязева принято оценивать следующим образом: «В России Климент Аркадьевич Тимирязев был первым большим учёным, который доказал, что можно результаты своих исследований излагать таким образом, чтобы они были понятны не только специалистам, но и всем без исключения грамотным людям. Он первым проторил тропу, по которой затем пошли многие замечательные учёные. Без “Жизни растений” и других известных книг Тимирязева, вероятно, не появились бы и книги таких учёных, как А.Е. Ферсман, В.А. Обручев и других, книги, ставшие классикой научной популяризации» [2, с. 126].
Революция открывала социальные лифты для талантливых представителей социальных низов, народных самоучек. «Отец русской космонавтики» К.Э. Циолковский до революции имел определённые трудности с признанием и опубликованием своих научных работ, казавшихся утопическими. В СССР, хотя и не сразу, его работы начали считаться фундаментальными. Научные прорывы и в целом нередко возникают в тех областях, которые принято считать фантастическими, маргинальными или лженаучными.
Справедливо принято считать, что матрицу социокультурной жизни общества образуют различные институциональные и неинституциональные объединения (на русской почве в основном - кружкового типа). После революции, с одной стороны, продолжали действовать дореволюционные научные общества (как, например, «Русское географическое общество», «Общество любителей российской словесности»), а с другой - создавались новые сообщества авангардного плана (ср. с кружковым альманахом «Биокосмисты. Десять штук»). В обозначенной сфере также проявляется влияние модернистской культуры с её культом профессиональной и творческой кооперации (базировавшейся на идее соборности и жизнестроительства). Так, во второй половине 20 -х годов XX в.
Студент Дмитрий Лихачёв принимал активное участие в шутейном научном обществе «Космическая академия наук». Участники этого самообразовательного студенческого кружка в карнавально-амбивалентных формах занимались «весёлой наукой»: делали доклады, получали соответствующие маскарадные «кафедры» («меланхолической филологии») и даже послали адресованную «академии» поздравительную телеграмму от имени папы римского [3, с. 136-140]. Примечательно, что карнавальный элемент как отголосок «русского культурного Ренессанса», образовавшего вследствие гибридизации с новыми социальными реалиями в высшей степени оригинальную культурную среду 20 -х годов, превалировал над компенсаторной и просветительной функцией подобных сообществ. Столетием ранее студенты Московского университета - будущие «архивные юноши» - создали кружок, один из участников которого так описывает их деятельность: «...Бывали у нас вечерние беседы, продолжавшиеся далеко за полночь, и они оказывались для нас много плодотворнее всех уроков, которые мы брали у профессоров. <...> Этим беседам мы обязаны весьма многим как в научном, так и в нравственном отношении» [4, с. 131-132]. Что касается «Космической академии», то следствием подобного карнавала стал арест «академиков» в феврале 1928 г. Первая научная работа политзаключённого Лихачёва о картёжных играх уголовников, как известно, была напечатана в 1930 г. в журнале «Соловецкие острова». Примечательно, что в Соловецком лагере особого назначения на рубеже 20-30-х годов действовали литературный и театральный кружок, выпускалась серия лагерных журналов и существовало научное общество.
С середины 20-х годов отчётливо проявляется действие единой политической тенденции. Вследствие унификации различных сторон общественной жизни происходит разделение как культурного, так и научного процесса на два основных потока: официальный и неофициальный, причём последний оказался эксплицирован только в период «оттепели». Под запретом оказались целые отрасли знания (как генетика) и направления (формализм). В мемуарно-философской книге Г.С. Померанца «Записки гадкого утёнка» блестяще описано, сколь интеллектуальная среда встречалась в лагерях и насколько её не хватало на воле [5]. Складывается своеобразный феномен лагерных «шарашек» (конструкторские бюро тюремного типа), где конструктор ракетно-космической техники С.П. Королёв занимался ракетными установками.
На протяжении всего советского времени значимая роль в деле научного просвещения принадлежала специфическим социокультурным институтам, явившимся, в свою очередь, выразителями характерной советской установки на просвещение широкой аудитории и организацию самой науки. В начале 20 -х годов в Петрограде действовали три наиболее известных центра: «Дом искусств», «Дом литераторов» и «Дом учёных», совмещающих задачу партийного контроля над интеллигенцией и устройства их быта (общежитие и пайки) с самоорганизацией и широким спектром культурно-просветительной деятельности. Функционирующий и сегодня «Дом учёных» в советское время заслужил репутацию определённой субкультурной и идеологической ниши.
Благодаря активности ведущих научных и культурных сил воспроизводилась не просто преемственность, но и связь с западной наукой. В то же время в среднем звене научных работников начинал проявляться соответствующий разрыв. Так, «25 мая 1931 года Политбюро ЦК ВКП(б) рассматривает вопрос “О постановке производственно-технической пропаганды”. <...> Было решено, “для успешного развёртывания производственно-технической пропаганды, как устной (лекции), так и литературной, организовать. отдел производственно-технической пропаганды.”. Уже 13 августа 1931 года Н.И. Бухарин, выступая перед рабочими, подчёркивает: “Одной из самых острых задач, которая навалилась на нас со всей тяжестью, является недостаток инженерно -технического персонала, недостаток научных работников. <.> Нужно привлечь лучшие наши (и иностранные) силы, идти по линии производства первоклассной технической литературы”» [6, с. 96-97]. Если обратиться к наследию современника - Андрея Платонова, то героями его рассказов 20 -х годов выступают в том числе западные технические специалисты.
Второй фактор сохранения преемственности собственно и заключался в том, что интернациональный пафос русской революции на первых порах способствовал актуализации интереса к западной культуре и науке. Симптоматична масштабная серия «Всемирная литература», созданная по инициативе А.М. Горького. «Всемирная литература» решала важнейшую задачу издания мировой классики с развёрнутыми комментариями для новой, массовой аудитории. Аналогичными по значимости явились собственно научные проекты - серии: “Academia” и «Научное наследие». Интерес к науке проявлял «Русский Берлин», где в самом начале 20-х процветала издательская деятельность, напоминающая соответствующую практику Серебряного века. Издательство «Эпоха» выпускало журнал «Беседа: Журнал литературы и науки» (1923-1925 гг.), с весьма разносторонним научным отделом, «введённым по настоянию М. Горького. <.> Именно для горьковской “веры в науку” было характерно привлечение в “Беседу” таких материалов, как “Первобытное население Европы” проф. Брауна, “Рентген” проф. О. Винера (перевод с рукописи) или “Основы современного учения о наследственности” д-ра Г. Вернера и даже “Основы радиотелефонии” проф. Гарри Шмидта. Напечатанный в “Беседе” философский этюд Л. Ульвига “Чудо в науке” отвечал в этой связи каким-то глубоким основам горьковского миропонимания. Много места в журнале уделялось истории литературы (очерки о Байроне, о Гёте, о французской, английской, немецкой и американской литературе» [7, с. 135, 136]. Во внеполитичной «Беседе» (которую тем не менее так и не пропустили в Советскую Россию) наука встраивалась в типичный для неё литературный контекст энциклопедического журнала (что подкреплялось аллюзией на классические, державинские времена).
Наконец, в-третьих, - в соответствии с идеологическими установками Советского государства - уровень развития населения требовалось приблизить к научному, поскольку марксизм трактовался как сугубо научное мировоззрение. Необходимо отметить, что на этом пути были достигнуты значительные результаты (один из первых и важнейших - успешно проведённая кампания по ликвидации неграмотности). Обозначенная установка сопровождалась активным и по-своему оригинальным развитием научных коммуникаций. На протяжении всего советского времени научно-популярная журналистика была тесно связана с советской наукой и при этом представляла собой определённую идеологическую нишу. От тотальной идеологизации её защищало укоренившееся и во многом справедливое представление о том, что дореволюционные научно - популярные журналы служили легальным каналом распространения марксизма. Именно поэтому некоторые издатели-просветители предшествующей эпохи, как, например, П.П. Сойкин, получили возможность для более или менее беспрепятственной деятельности в 20-е годы.
Так, в «товарищеском издательстве П.П. Сойкина и И.Ф. Афанасьева» на протяжении 20-х годов выходил «Мир приключений. Иллюстрированный журнал повестей и рассказов» (Л., 1922-1930). Журнал продолжал разнообразную и многотиражную серию дореволюционных сойкинских--изданий, точнее - наследовал одноимённому ежемесячному иллюстрированному журналу «Мир приключений», выходившему в 1910-1918 гг. как приложение к центральному начинанию П.П. Сойкина - журналу «Природа и люди». Послереволюционный «Мир приключений» представлял собой типичный прозаический альманах с обилием остросюжетной переводной литературы (новинками и классикой), юмористики, игровой обратной связью с читателями (задачи, загадки, шарады, ребусы). Этот журнал-сборник самым непосредственным образом развивал классические традиции российского просветительства, неотделимые от научной популяризации. В отличие от чёткой западной системы разделения на «науку» и «искусство», в России указанные категории синкретично взаимосвязаны. В таком бренде русской журналистики, как «толстый» журнал, данные отделы нередко были объединены («Отечественные записки»), а в научно - популярной прессе культуроориентированной эпохи начала ХХ в. естественные науки могли трактоваться как составляющая культурного процесса (см., например, «Мир открытий. Двухнедельный популярный иллюстрированный журнал новых открытий и изобретений во всех областях техники и естествознания», выпускавшийся в Санкт-Петербурге в 1912-1913 гг.). Соответственно, просвещение и развлечение аудитории через травелог или приключенческую литературу воспринимались как составная часть формирования объёмной околонаучной картины мира.