Экспериментальный внешний контекст (политико-идеологический, социально-культурный, парадигмальный) способствовал революционному подъёму русской науки, прежде всего - в её гуманитарном аспекте. Научно-утопический колорит эпохи определял такие устремления, как поиски бессмертия для партийной элиты (нашедшие выражение в прозе М.А. Булгакова), как философия русского космизма, соединявшая естественно-научную и религиозно-философскую направленность (повлиявшая на А.П. Платонова с научно-утопической основой его художественного мира). В советское время официальный культ научно-технического прогресса призван быть заместить вытесненное религиозное сознание. Власть не просто поддерживала определённые научные отрасли и направления, но склонна была в отдельных случаях относиться к крупным учёным с неким мистическим благоговением, что и спасло их от физического истребления (о чём, скажем, свидетельствует судьба П.Л. Капицы, во время опалы имевшего возможность негласно продолжать физические опыты, правда на даче, в гараже).
Об ограниченности любых умозрительных утопий, недостаточно укоренённых в традиционалистском народном духе, писал в публицистической заметке под знаковым названием «О любви» А.П. Платонов: «...Мы дадим народу взамен религии науку. Этот подарок народ не утешит. Наука в современном смысле и существует-то только 100-150 лет, религия же десятки тысяч лет. Что же сильнее и что глубже въелось в нутро человека? Сами учёные, самые вожди науки почти все были верующими людьми. Наука ещё стоит на таком низком уровне, что не может быть руководительницей человека, силой, стоящей выше его. Жизнь пока ещё мудрее и глубже всякой мысли, стихия неимоверно сильнее сознания, и все попытки замещения религии наукой не приведут к полной победе науки. Людям нужно другое, более высшее, более универсальное понятие, чем религия и чем наука» (П, с. 11).
В условиях традиционной для русского общества редукции конструктивного общественно-политического дискурса его устойчиво замещал литературоцентризм. Научная проблематика также способна «цементировать» публичное поле, образуя своеобразный метатекст. В этой связи в высшей степени показательна творческая эволюция М.М. Зощенко, который в начале 30-х годов стремится к формированию положительного образа, с опорой на современный научный контекст. Одна из центральных идей больших зощенковских книг смешанного жанрового состава («Возвращённая молодость», «Перед восходом солнца») состоит в артикуляции острой необходимости для человека самопознания - «контроля. для того, чтобы освободить разум и тело от низших сил.» (З, с. 688). Ключевая роль в этом процессе отводится объективному научному знанию, исследованиям современников писателя: И.П. Павлова о высшей нервной деятельности, В.М. Бехтерева о деятельности мозга. В полном соответствии с актуальным научным контекстом Зощенко публицистически формулирует и художественно доказывает, что мозг управляет энергетикой и психикой человека.
Шесть лет назад в «Ежегоднике Рукописного отдела Пушкинского Дома» были опубликованы интереснейшие стенограммы обсуждения повести Зощенко «Возвращённая молодость». Они демонстрируют несомненный интерес научного сообщества к этой работе писателя. Академик И.П. Павлов начинает приглашать Зощенко на «среды» в Институт физиологии. Публикатор стенограмм Т.М. Вахитова пишет: «С марта по май 1934 г. было развёрнуто широкое обсуждение этой книги, как в литературных кругах, так и научных. Любопытно, что эти многочисленные дискуссии были вызваны не только интересом к творчеству знаменитого и популярного писателя, который преодолевал определённый творческий рубеж, они были инспирированы очередной идеологической кампанией, направленной на “слияние” науки и литературы. В одном из отчётов о деятельности ленинградских писателей, в котором принимали участие и учёные Академии наук, сообщалось, что “года полтора назад академик Н.Я. Марр высказал чрезвычайно важную мысль о том, что в какой-то далёкой перспективе идеология научная может слиться с идеологией художественной литературы”. Поэтому повесть М. Зощенко рекомендовалось рассматривать наряду с такими книгами, как “Люди СТЗ” (Сталинградского тракторного завода. - Прим. редакции)...книга о. коллективном труде писателей о Беломорско-Балтийском канале. Однако этот контекст оказался весьма далёким от повести М.М. Зощенко, и все обсуждения проходили только в рамках медицинского дискурса» (ТСОПЗВМ, с. 829). «Научный работник» Б.В. Казанский (руководивший вместе с В.А. Кавериным научной секцией в Горкоме писателей в Ленинграде) во время одного из обсуждений очень точно обозначил связь литературы и науки: «Говоря о книге Зощенко, мне кажется, нужно было бы вообще поставить [вопрос] о той роли или о том отношении, которое вообще литература может проявлять к науке. Дело в том, что давно всем известно, что хорошие литературные произведения служили материалом для науки, что Достоевский считается прекрасным психологом в такой степени, в какой даже наука не доходила. Можно сказать, что физика гораздо лучше может объяснить строение атомного ядра, физика отвечает на вопросы, которых обыватель себе не ставит, но физика не может объяснить вопроса о том, почему имеется сахар и белок. Поэтому между жизнью и наукой большая пропасть, и литература эту пропасть заполняет. Вообще в те времена, когда наука ещё была в младенческом периоде, кто тогда отвечал на все вопросы, которые ставил человек? Литература отвечала на эти вопросы» (ТСОПЗВМ, с. 849).
В 2014 г. вышла книга об истории научной популяризации в России, написанная научным журналистом А.Г. Вагановым. Она представляет собой первую целостную попытку исторического построения, предпринятую в постсоветское время. Говоря о расцвете «научпопа» в послереволюционный период, автор упоминает о «“плохой генетике” этого жанра в России» [6, с. 38]. Если подходить к интерпретации жанра с научно-технической точки зрения, то российская традиция, действительно, не идёт ни в какое сравнение с акцентированной в книге немецкой историей. Если же включить в трактовку жанра гуманитарную составляющую, принципиально не разводить научную популяризацию и просветительство (что чрезвычайно характерно для российской почвы и отвечает глубинным механизмам русской культуры), то картина окажется совсем иной.
Установка на объединение естественно-научной и гуманитарной тематики маркирует отечественную традицию научно-популярной прессы, выделяя её на общем фоне аналогичной западной практики. Возьмём для примера один из самых популярных в дореволюционный период журналов - «Вестник знания» В. Битнера. «Вестник знания» был возобновлён в 1922 г. и выходил в издательстве «П.П. Сойкин», его редакторами были сначала В.М. Бехтерев, а затем - историк С.Ф Платонов, создатель советской исторической периодики. Редакторство двух этих выдающихся учёных отражает общий подход, свойственный советскому времени, когда пропаганда знаний вменялась в обязанность самим учёным. Остановимся на основе выборочного принципа на одном из номеров «Вестника знания» середины 1920-х годов. Обращает внимание жанрово-тематическое разнообразие журнала, унаследованное от предшествующей эпохи. Наиболее актуальная научно-общественная проблематика нашла отражение в таких статьях, как: «Новые опыты омоложения в СССР» (д-р Л.М. Василевский), «Сексуальность и преступность» (д-р мед. Л.Я. Якобзон) Гуманитарный компонент представлен главным образом статьёй критика А.А. Рашковской, известной своим оппонированием формалистам, - «Новейшие искания в современной литературе». С этого времени типовым в научно-популярном сегменте становится краеведческий отдел (в данном случае - «По родному краю»), равно как и обзоры прессы (здесь - «Новое в печати»). Международный научный контекст, представленный в сенсационном ключе, сосредоточен в завершающей журнал рубрике - «Со всех концов света». В неё входят такие заметки, как: «Мировые рекорды 1925 года», «Спирт из желудей», «Курьёзы календаря», «Самая культурная страна в мире» (ею, к слову, стала канадская провинция Онтарио, где на 3 миллиона жителей приходилось 460 публичных библиотек) (ВЗ). Для сравнения, во французском журнале под знаковым для отечественной традиции названием «Наука и жизнь» (“La Science et la Vie” (SV)) того же времени и из той же типологической группы научно -популярных изданий гуманитарная составляющая отсутствует вовсе. При этом журнал носит в достаточной степени специализированный (технический) характер, а его установка на массово-специализированную аудиторию достигается посредством развитого иллюстративного ряда и обилия рекламы.
Двадцатые годы ХХ в. также стали временем передовой гуманитарной науки, развивавшейся по авангардному сценарию. Её выдвижение явилось прямым следствием формирования научных парадигм начала ХХ в. На рубеже XIX - ХХ вв. настоящий расцвет «научпопа» был непосредственно вызван кризисом позитивистской, естественнонаучной, рациональной картины мира и переходом к религиозно-мистическому мировоззрению. О культуросозидающем значении такой трансформации писал ещё крупнейший русский религиозный философ Н.А. Бердяев [8]. Передовая гуманитарная наука входит в публичную сферу главным образом посредством литературной прессы и в меньшей степени - через специализированные научные издания. Период доминирования в системе прессы первой половины 20-х годов альманахов (что корреспондирует с аналогичным периодом XIX в.) объясняется не только историко-журналистским и социокультурным фактом, но и пассионарным скачком гуманитарного знания, а точнее - филологии. Некоторые концептуальные положения считающейся новаторской более поздней науковедческой теории Т. Куна о смене научных парадигм [9] были заложены ещё в трудах русских формалистов. Революционно-авангардный контекст конца 10-х - начала 20-х годов повлиял на представления о непозитивистском, нелинейном характере эволюции, высказанные применительно к логике развития литературного ряда Ю.Н. Тыняновым [10], который также являлся автором критических статей об альманахах 20 -х годов. Именно альманахи можно считать важнейшим каналом популяризации гуманитарного знания. На основе нашего исследования истории российских альманахов [11] мы можем сформулировать приёмы адаптации знания для широкой аудитории, характерные для литературно-художественных альманахов 20-х годов, следующим образом. Прослеживается отчётливая тенденция к концептуализации и проблематизации научных статей, а также обособлению самого научно-популярного отдела (замещающего доминирующий в начале века отдел критики), состоящего по преимуществу из «статей и материалов» историко-литературного характера.
В 20-е годы «учёный» отдел предстаёт наиболее репрезентативным в трёх выпусках альманаха «Литературная мысль» (ЛМА), изданного кооперативным издательством «Мысль» тиражом 2000 экз. Он включал историко-литературные и собственно теоретические статьи1, непосредственно посвящённые или же косвенно связанные с проблемами общей поэтики Так, открывали третью часть сборника 1925 г. статьи С. Аскольдова «Форма и содержание в искусстве слова» и В. Виноградова «Жюль Жанен и Гоголь». В этом томе «исследования» были отделены от историко-литературных «воспоминаний и материалов», а в двух первых номерах они непосредственно сменяли смешанный отдел, где доминировали стихи, что автоматически подключало альманашную практику их выдвижения (завершали два первых выпуска 1922 и 1923 гг. «Литературная хроника» и «Письмо в редакцию»). Томашевский Б. Проблема стихотворного ритма (в оглавлении статья названа «Проблемы ритма») (ЛМА, кн. 2, с. 124-140); Виноградов В. О символике А. Ахматовой (Отрывки из работы по символике поэтической речи) (ЛМА, кн. 1, с. 91-139)., либо освещающие более частные вопросы - текстологии, плодотворности применения статистического метода в стиховедении См. соседние статьи А. Горнфельда «Художественное слово и научная цифра (Критические заметки)» и Б. Томашевского «Новое о Пушкине» (ЛМА, кн. 1, с. 163-187).. При этом описание конкретного материала производится на основе отчётливо выраженных методологических установок: с точки зрения культурно-исторического (С. Аскольдов, М. Беляев), психологического (Б. Ларин, С. Любимов) В этом отношении особенно показательна заметка С. Любимова под знаковым заглавием: «Ф.М. Достоевский (К вопросу о его происхождении)» (ЛМА, кн. 1, с. 208-210). подходов. «Неорганичность “Литературной мысли” как альманаха очевидна, - отмечал в рецензии на второй том данного сборника Ю.Н. Тынянов. - Она распадается на два отдела, ничего общего между собою не имеющих: беллетристический и научный - историко- и теоретико-литературный» [11, с. 139]. В соответствии с оценкой Ю.Н. Тынянова, «главный интерес альманаха - не в беллетристике, откровенно слабой (за исключением свежего рассказа Леонова) или случайно подобранной, а во втором отделе, представляющем собою нечто вроде органа... “антиформалистов”...» [12, с. 139]. В рамках данного, отдельно взятого отдела принцип альманашной открытости и идеологической свободы реализует себя через то отмеченное Ю.Н. Тыняновым обстоятельство, что в нём «особняком стоит статья Б. Томашевского “Проблема стихотворного ритма”, освещающая и расширяющая понятие ритма» [12, с. 141].
Необходимо отметить активное проникновение популярной науки в информационно-пропагандистское пространство советской прессы как таковой: отделы науки и техники постепенно становятся фактически обязательными в разных редакциях. Общий процесс специализации и дифференциации прессы нашёл воплощение и в специализации научного отдела альманахов, призванных популяризировать достижения советской науки в целом. Например, во втором томе литературно-художественного и научно-популярного, иллюстрированного альманаха «Возрождение» который вышел в кооперативном издательстве «Время», в финальной части основного, литературно-художественного и научно-популярного отдела была опубликована заметка «Радио-кино» (ВЛХНПИА). В сдвоенном номере альманаха «Начало» помещался «научно -популярный отдел», состоящий из заметок двух профессоров, посвящённых вопросам физики (НЛХНППА, с. 106-111). Последний большой издательский проект, инициированный Горьким, приуроченный к очередной годовщине революции и отражавший процесс сакрализации этого события в мифологизированной советской истории, начинался с альманаха «Год шестнадцатый». В частности, там была опубликована на волне успеха советской генетики в 20-е - начале 30-х годов (до наступления лысенковщины) статья академика А.Д. Сперанского «Об эксперименте и экспериментаторе». Её предварял характерный редакционный комментарий, призывающий к научной дискуссии: «Редакция полагает, что статья проф. Сперанского представляет интерес, далеко выходящий за пределы той или иной специальности. Оговаривая дискуссионность ряда моментов, редакция надеется обеспечить обсуждение положений т. Сперанского на страницах альманаха» (ГШАП, с. 451). Однако публичная научная дискуссия принимала в 30 -е годы всё более имитационный характер, выполняла роль разоблачительных кампаний.
Таким образом, на коротком историческом отрезке революционное переустройство общества актуализирует смену парадигм и «проекты будущего». В долгосрочной перспективе успехи многих отраслей советской науки (не только космонавтики, но и на определённом этапе одной из наиболее авторитетных в мире советской филологической школы) обеспечивались как поддержкой государства, так и специфическим действием механизмов научной преемственности.
литературный альманах наука советский
Источники
1. ВЗ - Вестник знания. - Л.: П.П. Сойкин, 1925. - № 21-22.
2. ВЛХНПИА - Тихонов Н. Радио-кино // Возрождение. Лит.-худож. и науч.-попул., ил. альманах / Под ред. П. Ярославцева. - М.: Время, 1923. - Т. 2. - С. 355-365.