«...будь я литератором, лишь сердцу своему позволял бы иметь воображение, да еще, пожалуй, допускал бы память, эту длинную вечернюю тень истины.» (529).
Здесь важно рассмотреть связь кульминации рассказа (попытка признания в любви главного героя) с финалом. Признавая двое- мирие рассказа («.когда мы встречались, скорость жизни сразу менялась, атомы перемещались, и мы с ней жили в другом, менее плотном, времени» (535)), можно предположить, что любовь - как раз не земное чувство, принадлежащее второму, иному миру, в который переходит Нина. Так трактует смерть героини М. Шра- ер. Нам кажется возможным предположить, что создают этот иной мир, иное пространство именно память и творчество героя-художника. Герой переживает «наивысшую точку любви», и для него открывается этот иной мир (символ его - сияющее небо над Фиальтой). Нина «переходит» в этот иной мир и обретает бессмертие в памяти и творчестве героя:
«.и все было по-прежнему безнадежно. Но камень был, как тело, теплый, и внезапно я понял то, чего, видя, не понимал дотоле, почему давеча так сверкала серебряная бумажка, почему дрожал отсвет стакана, почему мерцало море: белое небо над Фиальтой незаметно налилось солнцем, и теперь оно было солнечное сплошь, и это белое сияние ширилось, ширилось, все растворялось в нем.» (539).
Важным для понимания финала рассказа нам кажется образ цирка, повторяющийся на протяжении всего рассказа (начиная с афиш на стенах домов и заканчивая фургоном, при столкновении с которым погибает Нина). М. Д. Шраер трактует цирк как «маркированные знаки иного мира», указывая на «небесную родину циркачей» [9]. Вместе с тем цирк - тоже спектакль, игра:
«. все эти города, где нам рок назначал свидания, на которые сам не являлся, все эти платформы, и лестницы, и чуть-чуть бутафорские переулки, были декорациями, оставшимися от каких-то других доигранных жизней» (525).
Здесь нам видится элемент игры Набокова - с реальностью, с читателем. Писатель создает иное пространство в рамках рассказа, подчеркивая (посредствам образа цирка, театра, декораций и т. п.) искусственность, созданность героев рассказа и их судеб. Кроме того, нам кажется, что образ цирка выполняет функцию некого «снижения» смерти, как следствие - в рассказе нет трагичности (бунинской): «.ни тени трагедии нам не сопутствовало.» (534).
Основное смысловое ядро рассказа выявляется в финальных строках: именно в них собираются воедино все заявленные элементы, именно здесь читатель понимает, что перед ним - воспоминания, творчески переосмысленные, искусственно сконструированные героем-твор- цом. Искусственность рассказа подчеркивается на протяжении всего произведения: сообщениями о никогда не бывших отношениях с Ниной, о не существующей уже России, сравнениями событий с декорациями к спектаклю, образом цирка и театра, проходящим через весь текст, рассуждениями о творчестве (« рассудка не возил бы по маскарадам», «не допускал бы рассудок в творчество»), событиями, разворачивающимися в несуществующем городе, «играми с читателем» (интересно, например, неоднократное появление англичанина, ловящего бабочку) и т. д. Но именно в финале воспоминания о Нине, сопряженные с воспоминаниями о России, бывшие разрозненными «дорожными» эпизодами, «точками», собираются в сознании героя-творца и выстраиваются в художественный нарратив. Тем самым рассказ оказывается о памяти - источнике творческого переосмысления жизни. О вдохновении - герое-творце, который «внезапно понял то, чего, видя, не понимал дотоле». О любви, но не бунинской «любви-страсти», а о любви как источнике творчества. Надо отметить, что это частый сюжетный ход в произведениях эмигрантов младшего поколения (ср., например, «Вечер у Клэр» Г. Газданова, рассказ В. Варшавского «Из записок бесстыдного молодого человека» и др.). Воспоминания о родине и любимой женщине становятся основой творческого переосмысления действительности: «сияние ширилось, ширилось, все растворялось в нем». И, конечно, о бессмертии: вспомнить - значит оживить в настоящем, дать новую жизнь в творческом переосмыслении реальности.
Подобную роль память нередко играет в образной системе прозаиков-эмигрантов «незамеченного поколения»7.
«Весна в Фиальте» - несомненно, модернистский текст, основанный на моделировании реальности, игре с читателем, основной темой которого является память и творчество.
Новелла о любви и смерти: «Генрих» и. Бунина в сравнении с «Весной в Фиальте» В. Набокова
В отличие от модернистского рассказа Набокова, «Генрих » - новелла, созданная в традициях классической русской литературы. Структурообразующими в бунинском рассказе оказываются те же элементы, что и у Набокова. Однако если у Набокова они создают модернистский текст, двоемирие, образ героя-худож- ника, репрезентируют тему творчества и памяти, то в «Генрих » они создают традиционную новеллистическую структуру, воплощают тему любви и судьбы.
В отличие от рассказа Набокова, в бунинском эффект неожиданности срабатывает трижды. Первый раз, когда мы видим, что Генрих ожидает главного героя уже в поезде, а не за границей, как мы могли предполагать. Второй раз - когда мы узнаем, что Генрих - женщина, чего мы никак не ожидаем, помня фразу главного героя в самом начале рассказа: «.. .в Ницце теперь чудесно, Генрих отличный товарищ» (471)8. Третий раз эффект неожиданности срабатывает в самом конце рассказа - смерть Генрих оказывается для нас неожиданностью (важно отметить, что мы рассматриваем рассказ «Генрих » вне контекста сборника «Темные аллеи»). Таким образом, эффект неожиданности оказывается связанным сразу с тремя элементами: женскими образами, образом дороги и финалом рассказа.
Исследователи уже отмечали, что в рассказе Бунина (в отличие от набоковского) два типа треугольников: женщина и двое мужчин-соперников, с одной стороны, Глебов и три его женщины - с другой (см., например: [8]). Н. Ю. Лозюк так интерпретирует женские образы в рассказе:
«Надя и Ли - женские образы, в структуре повествования соотнесенные с Москвой, с их помощью писатель стремится передать странный облик города, где причудливым образом сплетается Восток и Запад. Внешность Нади типично русская. Необычное имя Ли отсылает к Востоку»,
а «во внешности Генрих все указывает на ее европейское происхождение» [8], - замечает исследователь, соотнося тем самым образ Генрих с Европой. Однако нам кажется, что безоговорочно соотнести эти два образа нельзя. Представляется, что в образе Генрих происходит совмещение России и Европы. Подтверждают эту мысль несколько деталей: во-первых, Генрих занимается переводами с немецкого языка на русский, во-вторых, будучи европейского происхождения, живет героиня в России. Показательно и такое описание:
«Международный вагон выделялся своей желтоватой деревянной обшивкой. Внутри, в его узком коридоре под красным ковром <...> была уже заграница» (473).
Однако в этот момент поезд стоит у перрона московского вокзала, и Генрих ждет Глебова в этом вагоне: совмещается Европа - «заграница» вагона, в котором она ждет Глебова, и Россия - ведь Генрих вместе с заграничным вагоном находится на вокзале в Москве. В образе Генрих так же, как и в образе Нины из набоковского рассказа, проявляется мотив двоемирия (Россия - Запад) и, вероятно, тот же конфликт, невозможность совмещения этих двух миров, ведь любовник-австриец убивает Генрих, когда она предполагала договориться с ним о сотрудничестве (совмещении).
Соотнесенность женских образов с Россией и Западом дает возможность говорить об отличии бунинского образа России от набоковского. В отличие от Набокова Россия Бунина - реальность, а не воспоминания. В понимании Бунина только в России возможны жизнь и любовь: Россия для главного героя - реальная, настоящая жизнь (а не смутные воспоминания о несуществующих отношениях героя Набокова). Заграничная жизнь - искусственна, в рассуждениях героя явно прослеживается негативное отношение к ней:
«стало жалко покидать все это, давно знакомое, привычное» (471), «жаль покидать привычную комнату и всю московскую зимнюю жизнь» (472), «после России, все казалось очень мало - вагончики на путях, узкие рельсы, железные столбики фонарей» (478).
В то время как в рассказе Набокова нет собственно образа России, она существует только в сознании героя и связана прежде всего с Ниной. По сравнению с подробным, детальным описанием Фиальты, описания России в рассказе Набокова практически нет, кроме деталей, напрямую соотнесенных с воспоминаниями о Нине. В рассказе же Бунина - детальное описание России (Москвы, московской зимы).
Образ Генрих непосредственно связан с мотивом дороги. В отличие от «Весны в Фиальте», в бунинской новелле изображена именно дорога, путь. И здесь нам кажется возможным интерпретировать его как некий поиск: «И правда, зачем я еду? <...> всегда кажется, что где-то там будет что-то особенно счастливое» (471). В данном контексте, вероятнее всего, поиск счастья. Но одновременно создается ощущение невозможности этого счастья: его нет сейчас, здесь, в точке, где находится герой, но и «где-то там» (« неизвестно где») - непонятно, есть ли это счастье вообще или только «всегда кажется». Ключевым моментом, связанным с мотивом дороги, является пересечение границы. Оно происходит сразу после объяснения героев, вслед за классическим для Бунина изображением наивысшей точки любви. Здесь очевидна параллель с рассказом Набокова: в набоковском рассказе кульминация также приходится на момент признания в любви героя, происходит то же «пересечение границы». Однако в текстах кардинально различаются направления дальнейшего развития и, соответственно, финалы. У Набокова далее - сияющее небо над Фиальтой, открытие иного мира и бессмертие, новая жизнь всего, что дорого герою в новом измерении, созданном воображением и памятью. В рассказе же Бунина далее, когда Генрих уже сошла с поезда и герой остается в одиночестве, - путь «вниз»:
«вечер на каком-то перевале» (480), «потом - все уже совсем другое, ни на что прежнее не похожее» (480), «а дальше уже вольный, все ускоряющийся бег поезда вниз» (480).
Завершается этот путь сообщением о смерти Генрих. И не при солнечном ширящемся небе над Фиальтой, а «при гаснущем свете зари» (483). Здесь становится наиболее очевидна связь мотива дороги с финалом рассказа. Финал характерен для бунинского понимания любви: настоящая любовь, по мнению Бунина, может быть только мгновенной вспышкой, она не может иметь продолжения. «Читатели “Генриха” покидают рассказ ошеломленные внезапной концовкой. В памяти читателя - лишь стена смерти, конец невозможной любви» [9: 58]. Там, где у Набокова начинается бессмертие, созданное памятью и воображением, новая реальность, жизнь в другом измерении, у Бунина - смерть, и ничего за ней (перевал, за которым начинается стремительное движение вниз, завершающееся при гаснущем свете зари). В этом нам видится главное отличие новеллы Бунина от рассказа Набокова. Бунинское произведение - о любви, об обретении истинной любви и смерти, следующей за ее постижением, о невозможности преодоления судьбы. Рассказ Набокова - о творчестве, памяти, преодолении смерти и воссоздании даже «никогда не бывшей» любви. У Набокова герой находит способ воскресить мертвых, оживить никогда не бывшее, найти исход тоске в творчестве. Бунин - не находит.
С финалами рассказов непосредственно связан образ цирка у Набокова и карнавала у Бунина. Н. Ю. Лозюк, например, связывает мотив карнавала у Бунина с новеллистической структурой: сама идея карнавала предполагает подлог, «одно выдается за другое: маска - за лицо, псевдоним - за настоящее имя, женщина - за мужчину» [8]. Вместе с тем карнавал - праздник, который заканчивается, как и вспышка истинной любви. То, что у Набокова является элементом игры (с реальностью, литературой, читателем), у Бунина раскрывает идею рассказа. То, что у Набокова снижает трагичность, у Бунина подчеркивает ее.
Заключение
Таким образом, при очевидных совпадениях в рассказах (оба главных героя уезжают; деятельность обоих героев связана с искусством, литературой; оба испытывают «прилив любви»; наличие любовных треугольников; гибель женщин от европейцев-писателей и т. д.), о которых говорилось, перед нами два совершенно разных по своей смысловой наполненности произведения. Наиболее очевидно это различие проявляется в финалах, где обозначенные структурообразующие элементы (эффект неожиданности, женский образ, образ России и мотив дороги) собираются воедино и реализуют основную смысловую концепцию рассказов. У Бунина - отъезд из настоящей, реальной России, дорога в поисках счастья, «наивысшая точка любви», пересечение границы, за которым - стремительное движение вниз, смерть - и ничего после нее. У Набокова - воспоминания о давно потерянной России, о случайных встречах с Ниной в дорогах, никогда не бывших отношениях с героиней и даже ее смерть трансформируются в сознании героя- художника и обретают новую жизнь, создают новую реальность, обретают бессмертие - в памяти и творчестве.
Основную тему рассказов (и принципиальное их различие) отражают и их заглавия. В заглавии «Весны в Фиальте» можно выявить два компонента. С одной стороны, «весна» - традиционно связанная в литературе с возрождением, оживлением, началом новой жизни. С другой стороны, «в Фиальте» - несуществующем городе-фантоме, в вымышленном пространстве. Его вымышленность подчеркивает и неоднократное упоминание в рассказе реальных европейских городов. При этом они возникают в памяти героя как места прежних встреч с Ниной. Таким образом, название рассказа подчеркивает его основной смысл: воссоздание прошлого в памяти героя-творца, творческое переосмысление и преображение этого прошлого в вымышленном пространстве возрождают все то, что герою дорого, оживляют это и даруют ему бессмертие.
Заглавие бунинского рассказа - «Генрих » - с одной стороны, подчеркивает его новеллистический характер (неожиданное открытие того, что Генрих - женщина). Вместе с тем в заглавие оказывается вынесено имя главной героини, объекта любви, что с очевидностью подчеркивает основную тему рассказа - любовь.
Таким образом, мы считаем возможным не согласиться с традиционным определением обоих рассказов как новелл о несостоявшейся любви, прерванной вторжением судьбы. Такое определение вполне соответствует новелле Бунина, но не рассказу Набокова.
При очевидном совпадении отдельных образов и сюжетных ходов в рассказах их идейнотематические отличия позволяют нам поспорить с исследователями, видевшими в них диалог, оценивавшими бунинский рассказ как реплику в диалоге с Набоковым. Как представляется, для диалога необходим все же единый предмет обсуждения, единая тема. Нам видится, что именно ее в этих двух рассказах и нет. Новелла Бунина - о любви-страсти, судьбе, поиске, смерти. Рассказ Набокова - о творчестве, памяти, воображении, бессмертии
Примечания
См. библиографию по этому вопросу также в: Кириллина О. М. И. Бунин и В. Набоков: Проблемы поэтики («Жизнь Арсеньева» и «Другие Берега»): Автореф. дис. ... канд. филол. наук. М., 2004. 32 с.
См. об этом также: Кириллина О. М. И. Бунин и В. Набоков: Проблемы поэтики («Жизнь Арсеньева» и «Другие Берега»).
Здесь и далее в статье рассказ «Весна в Фиальте» цитируется по изданию: Набоков В. В. Облако, озеро, башня: Романы и рассказы. М.: Московский рабочий, 1989. 701 с. (с указанием цитируемой страницы в круглых скобках).
На эту связь указывал, например, И. Клех. См.: [6].
Заметим попутно обнажение приема - самого рассказывания.