Кроме того, Тёрнер столкнулся с неожиданными фактами существования европейской рифмованной поэзии на «варварских» языках в начале Средних веков, которые подтверждали и версию «самозарождения» рифмы в Европе. Первым в поле зрения исследователя попал поэт середины IX в. Отфрид, монах Вайссенбургского монастыря (на территории современного Эльзаса), писавший стихотворные переложения псалмов на франконском диалекте древневерхненемецкого языка. Действительно, с исторической точки зрения, творчество Отфрида крайне важно, ведь оно являет собой первый пример применения рифм в немецкой поэзии, причем тех же самых, что несправедливо получили название «леониновых»:
Lъdowig ther snйllo, thes wнsduames fуllo,
er уstarrichi rнhtit бl, so Frбnkono kъning scal;
Ubar Frбnkono lant so gengit йllu sin giwalt,
thaz rнhtit, so ih thir zйllu, thiu sin giwбlt ellu .
Да, не все рифмы точные (они таковы только в четных стихах), но это можно объяснить тем, что перед Отфридом стояла сложная задача: сочиняя в 883 г. посвященное внуку Карла Великого и королю восточных франков Людовику II Баварскому стихотворение на франконском диалекте, он писал акро- и одновременно телестих, при этом начальные буквы нечетных и финальные буквы четных слогов параллельно складывались в одну и ту же, но теперь уже на латыни, фразу «Luthouuico orientalium regnorum regi sit salus aeterna» («Людовик, король Восточного королевства, сохранит вечное имя»). Впрочем, можно предположить, что этот пример всё-таки подтверждает версию зависимости поэзии на более поздних европейских языках от ученой поэзии на латыни, ведь и сами приемы акростиха и телестиха, как и зашифрованная с их помощью фраза, напрямую связаны с латынью, поэтому можно предположить, что и рифма как прием не была выдумана Отфридом для франконского языка, а была адаптирована для него после заимствования из латинской литературы. А вот иной, более интересный пример из наследия Отфрида, приведенный Тёрнером, связан уже не с «леониновыми», а с более привычными для нас рифмами, связующими концы смежных строк:
Ist ira lob ioh giwaht
thaz thiu irrimen ni maht .
Причем Тёрнер специально останавливает внимание на слове «irrimen»: «Существует примечательное обстоятельство, которое служит для меня подтверждением той точки зрения, что поэзия франков была рифмованной: а именно то, что в их языке во времена Отфрида существовало слово irrimen для обозначения акта стихосложения. <…> Но как могло слово irrimen так натурализоваться в языке франков, если рифма была для него чуждой? Разумеется, если они использовали слово irrimen для обозначения стихосложения, то это было обусловлено тем, что в языке франков «рифмовать» и «слагать стихи» означало одно и то же»[4, c. 174-175].
Далее Тёрнер обратил внимание на исторические свидетельства о том, что во времена готов существовала и была у них популярна древняя песня, рассказывавшая об исходе лангобардов из пределов Дании, об их движении по Европе на юг и, наконец, об их разгроме, учиненном Карлом Великим, которая, как он предположил, была сочинена вскоре после падения королевства лангобардов, но ещё при жизни Карла:
Ebbe oc Aage de Hellede fro
Siden de for hunger aff Skaane dro
Da staedis naest vorum gute Gutland
Met gamle oc unge baade Quindum oc Mand [4, c. 177]
Но в данном случае заметим, что подлинность этого примера (кстати, известного в других, более точных с точки зрения языка редакциях) ставили под сомнение филологи следующих поколений, подозревая, что Тёрнер столкнулся с ловкой мистификацией.
Рядом с имевшими рифму готами Тёрнер назвал владевших искусством рифмования и далеко в этом продвинувшихся поэтов Уэльса VI-VIII вв., которые были современниками тех ранних авторов латинских источников, что были им упомянуты, - Анейрина (Aneurin, рубеж VI-VII вв.), Талиесина (Taliessin, VI в.), Хливарха Старого (Llywarch Hen, в действительности - поэт IX в.), Миртина (Myrddin, возможно, фигура мифическая, ставшая прообразом Мерлина; ему приписывают поэму «Oianau», в действительности сложенную в XI в.). Стихи этих поэтов незадолго до публикации статей Тёрнера были впервые опубликованы в оригинале, т.е. на валлийском языке.
Также Тёрнер, возвращаясь к теме латиноязычных источников, упомянул о косвенных свидетельствах того, что латинская поэзия с рифмами существовала в Европе ещё в IV-V вв. В целом, у него сложилась любопытная концепция: «Рифма существовала в народной поэзии как готов, так и кельтов, и её отдельные лица случайно или умышленно имитировали на латыни. Поначалу таких имитаций было немного, и они, будучи воспроизведенными по варварскому образцу, по-видимому, хорошей славы не имели; но, после того как вся Европа оказалась покоренной варварами, а те начали ценить литературу, рифма стала всё чаще использоваться и всё чаще изобретаться. Однако те примечательные факты, что ей никогда не удалось целиком подчинить себе классические метры латинской поэзии, но что, несмотря на это, она полностью установилась в местных языках лучших частей Европы, как мне кажется, определяют вывод: никогда не было такого момента, чтобы поэзии на этих языках она была неизвестна»[4, c. 186].
А нам в этом выводе кажется примечательным то, что исследователь, начавший с поиска подтверждений «латинской » гипотезы и существенно в этом преуспевший, кажется, неожиданно пришел к новой гипотезе, заслуживающей внимания, - «кельтской », или точнее - «варварской » (она, будучи наименее разработанной, заслуживает отдельного описания и специального подробного рассмотрения).
Более века спустя латинский источник европейских рифм ещё более удревнил американский лингвист Генри Ланц в известном эссе 1926 г. «Физические основы рифмы» беглым упоминанием о североафриканском писателе и основателе церковной латыни Тертуллиане: «Рифма была практически неизвестна древним. Она, возможно, зародилась в ранней средневековой латинской литературе в эпоху Тертуллиана (155 - 222) в связи с хоровым пением в христианских церквях…»[5, c. 1011]. Но это едва ли верно. За общим упоминанием Ланцем Тертуллиана скрывается намек на конкретное сочинение последнего - «Суд Божий» (полное латинское заглавие - «Carmen ad Flavium Felicem de resurrectione mortuorum et de iudicio Domini», предположительно - первые годы III в.). А данное сочинение построено преимущественно на образцах гомеотелевтона: musas - auras - aristas - uvas - olivas; mundo - limo - saeclo - cupido; coronis - uvis - culmis, и т.д. Но гомеотелевтон всё же не является рифмой. Это, так сказать, её «античный предок».
Можем подвести итог в общих чертах пересказанной нами истории литературной аргументации в пользу «латинской» гипотезы происхождения европейских рифм: да, те точные рифмы, которые мы знаем сегодня, существовали в европейской поэзии на латыни и до эпохи трубадуров. Но, во-первых, подавляюще большинство примеров таких «рифм» - только следствие применения гомеотелевтона, приема нефонетического. А во-вторых, примеры, относящиеся к разным векам, показывают свою единичность, уникальность, но никак не системность. У нас нет, например, многих образцов латиноязычной рифмованной поэзии, созданных в одном веке и в одном регионе более или менее широкой группой поэтов.
А этот факт заставляет усомниться в действенности влияния «латинской» поэтической традиции и поставить вопросы: 1. Не были ли такие спорадические попытки использовать рифму не правилом, а исключением, причем из другого правила - правила не использовать рифму в латинских стихах ? 2. Не обнаруживается ли в таком случае независимость будущей провансальской и других национальных поэзий на романских языках от латинской поэзии предшествующих темных веков?
Подобного рода сомнения существовали на всём протяжении того периода, пока развивалась «латинская» гипотеза, и создавали условия для развития гипотезы иной - «арабской», которая зародилась едва ли не раньше «латинской». Так, ещё в XVI в. итальянский поэт Джанмария Барбиери, устав от повсеместных ссылок ренессансных писателей-соотечественников на авторитеты европейской Античности и пожелав быть оригинальным, оказался первым, кто поставил провансальскую и наследовавшую ей сицилийскую поэзию в зависимость от творчества арабов Пиренейского полуострова в трактате «Об источнике рифмованной поэзии», правда без какого-либо фактического подтверждения [6, c. 43, 45].
Однако активно развиваться эта новая гипотеза начала только на рубеже XIX-XX веков, и во многом - благодаря Хулиану Рибере-и-Тарраго как автору концепции «смешанной поэтической системы», которая заключалась в том, что романские народы получили поэтические темы и формы от арабов Пиренейского полуострова, но арабы прежде получили их из народных песен тех, кого покорили при завоевании полуострова («Европа произвела влияние, обусловившее рождение специальной поэтической системы в мусульманской Испании X-XI вв.», а потом «в течение следующих веков получала возвратное влияние в виде тех совершенных вещей, которые представил ей изобретательный ум мусульман полуострова, европейцев по расе») [7, c. 6;8].
Позднее тему смешения культурных традиций развил Пьер Лежантий, который занял весьма «осторожную» позицию: он видел близость некоторых андалузских форм тем романским формам, которые стали распространяться с XII в., но, не имея свидетельств древнейшего романского (или иного) влияния на арабов Аль-Андалус, предпочитал основываться только на типологическом схождении форм, существовавших по обе стороны Пиренеев. Скорее, он склонялся к «латинской» версии, а в то же самое время выражал идею произрастания как арабо-андалузской, так и романской лирики из одного источника - древнейшей поэзии тех мест, где позднее распространились романские племена, особенно произрастания сходных строф из простейших двустиший. Этот слегка эклектичный и слегка противоречивый взгляд отличает знаменитую монографию исследователя, посвященную жанрам романской народной лирики[9].
Так или иначе, нам представляется, что не имеет смысла, обсуждая вопрос о появлении в Европе рифмы как таковой, вне её связи с какими-либо строфами, основываться на какой-либо одной версии в ущерб другим. Ведь следует логически допустить, что именно по причине одновременных, продолжительных и множественных влияний («латинского» ли, «арабского», или «варварского», в частности «кельтского»[10, c. 42]) у романских поэтов к XII в. накопилась некая критическая масса знаний, которая, если воспользоваться термином Ю.М. Лотмана, однажды и привела к «культурному взрыву»: количество влияний перешло в то качество стиха, с которым у нас сегодня ассоциируется явление рифмы.
рифмованный строфа латинский поэзия
Библиография
1. Пушкин А.С. О поэзии классической и романтической. // Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М., 1964. Т.7. С. 32-36.
2. Семёнов В.Б. «Арабская» гипотеза об источнике происхождения европейских рифмованных строф: за и против // Восток. Афро-азиатские общества: история и современность. 2016. № 4. С. 120-131.
3. Turner Sh. Essay on the antiquity of rhyme in Europe // Turner, Sh. The history of the Anglo-Saxons from the earliest period to the Norman conquest. Vol.3. The 6th ed. London, 1836. Pp. 654-657.
4. Turner Sh. An Inquiry respecting the early use of Rhime // Archaeologia, or Miscellaneous tracts relating to Antiquity. Vol. XIV. London, 1803. Pp. 168-204.
5. Lanz H. The physical basis of rime // PMLA. Vol. 41, №4 (Dec., 1926). Pp. 1011-1023.
6. Barbieri, Giovanni Maria. Dell' Origine della Poesia Rimata. Modena, 1790. 187 p.
7. Ribera y Tarragу, J. El cancionero de Abencuzman. Discursos leidos ante la Real Academia Espanola en la recepciуn pъblica. Madrid, 1912. 62 p.
8. Куделин А.Б. Арабо-испанская строфика как «смешанная поэтическая система» (Гипотеза X. Риберы в свете последних открытий) // Типология и взаимосвязи средневековых литератур Востока и Запада. М., 1974. С. 379-414.
9. Le Gentil, P. Le virelai et le villancico. Le problиme des origines arabes. Paris, 1954. 279 p.
10. Семёнов В.Б. Нефранцузская Мария Французская, знаменитый неизвестный Бледри Валлиец и противоречия в истории литератур западноевропейского средневековья // Вестник Московского университета. Серия 9: Филология. 2014, № 3. C. 28-47.