Николая, героя рассказа, все зовут Дедом, хотя ему еще нет сорока лет. Собирая ягоду незаконным путем, скрываясь от охраны, он вспоминает о прошлом. Все его детство прошло в деревне, возле совхозной облепихи, когда учился в школе, тайно промышлял на плантации и продавал ягоду на перроне, а все ради того, чтобы купить конфеты девочке, которую звали Ая. Но она его совсем не замечала, и Коля не сдавался и украдкой оставлял конфеты в ее парте, а после уроков провожал до дома в отдалении от нее как гордый телохранитель и каждый раз говорил самому себе: «Я буду сильным мужиком, как отец, скоплю деньжат, куплю ей уйму платьев, туфли лодочки-шпильки, как в кино, себе -- шикарный костюм» [6, с. 62]. После выпускного у Аи (сам Николай уже два года как бросил школу) он «на одном дыхании выпалил свою многострадальную молитву» и, добившись благосклонности Аи, поклялся, что никогда ее не бросит.
И теперь сбор облепихи напомнил Деду его юношескую любовь: «Ему захотелось побыть одному, а может, изголодался по ягоде юности... Пробуя гроздья, вспоминал девичьи лица, привидевшиеся в зелени раздвигаемых ветвей. Только вот забылись, спутались те слова, те имена... И лишь одно -- чистое и легкое, как дыхание.» [6, с. 61]. Его приезд в деревню стал сплошной пыткой от осознания, что прошлого не вернуть: уход в армию, письмо от Аи, из которого он узнал, что стал отцом. После армии он уехал в город за лучшей жизнью и навсегда потерял Аю с сыном. Вспомнилась ему одна из зимних ночей, после которой его жизнь разделилась на «до» и «после»: его засек наряд охраны, он бежал, увязая в снегу, упал, и длинный облепиховый шип задел его глаз. «Славно пометила горькая ягода!». Когда-то узнав, что Ая вышла замуж, он заставил себя забыть прошлое. А теперь воспоминания, став настоящей пыткой для Николая, не отпускают: ведь из-за нее, облепихи, он не только лишился глаза, но и потерял самых дорогих его сердцу людей. Герой снова, как в детстве, бежит с друзьями от погони, но не бежит от воспоминаний -- они как «ночные выстрелы из ракетницы, -- неблагодарная вещь» [6, с. 59]. Они, воспоминания, становятся ценной вещью -- исповедью души, мужественным приятием мучительной работы памяти.
На герое и его исповеди лежит отпечаток личности автора, потому что, как он сам сознавался, «отчасти, я считаю его своим alter ego». Да, на первый взгляд, это рассказ о неудавшейся любви, о цене, которую заплатил герой за свое незаконное предприятие -- изготовление дефицитного облепихового масла, и вряд ли он является полностью автобиографическим (как заметил Г. Башкуев в нашей беседе-интервью 2015 г., «в моих произведениях только 15% из сюжета и фабулы является реальностью, все остальное -- вымысел»). На самом деле в рассказе отчетливо слышится личная авторская боль за героя-работягу, подавленного окружающей жизнью, обстоятельствами, но гордого осознанием своего полезного существования: «Я людям здоровье дарю. Увечным, обожженным, язвенникам и прочим. им нужно чудо. А где его взять?.. Что по сравнению с ним деньги! Бумажки.» [6, с. 67]. За этой болью слышится авторская мысль, которая, не закрывая «автобиографизма», выводит к художественному обобщению: время, когда людям трудно было заработать на жизнь честным трудом, когда слово «бизнес» звучало только в иностранных книжках и фильмах, -- это время вынуждает человека жить как бы в двойном измерении: вина, стыд за собственное изгойство, «лишнесть», невозможность вписаться в сложившийся социальный распорядок -- и внутренний протест против некой чужой воли, обманувшей, приговорившей к непосильному испытанию.
Журналистская работа много значила для созревания личности, для дальнейшего творчества Башкуева, несмотря на то, что, как и все писатели, вынужденно отдающие силы газетной работе, он ощущал ее нежелательное воздействие на творчество: «Журналист -- он попадает в жернова времени и текучки, которые вертят его как белку в колесе. И, может быть, хорошо, что я вовремя ушел из журналистики. Привычка писать газетным стилем отражается на стихах... Писательское письмо должно быть свободным от трафаретов и формата!» (интервью 2012 г.).
Период журналистской работы имел свое значение и для внутреннего развития поэта Баира Дугарова (род. в 1947 г.). После окончания Иркутского университета «свежеиспеченный» журналист объездил всю Бурятию, все районы, привезенные статьи и особенно зарисовки, очерки получали одобрительные отзывы признанных мэтров от журналистики (среди них были П. Натаев, Т. Башку- ев, С. Бухаев и др.). Впечатления от командировок отпечатывались в памяти, чтобы затем превратиться в стихи.
Влекла романтика дорог, и я свой край корреспондентом, с попутным подружившись ветром, объездил вдоль и поперек.
И прикасался я пером к людским непраздничным заботам.
Спускался в штольни с горняком и кочевал с оленеводом.
И ночевал у чабана; там до рассвета над кошарой светила полная луна невыключенной фарой.
А мне писалось нелегко, но все же радостно писалось.
И то, что в прозу не легло,
потом стихами отзывалось [7, с. 7-8].
Дебютная книжка стихов Б. Дугарова под названием «Золотое седло» вышла в знаменитой в то время иркутской серии «Бригада». Опубликоваться в ней было делом престижным. Стихи Дугарова выдержали жесткий отбор, и его соседями по выпуску стали авторы, которые в будущем вышли на всероссийскую поэтическую стезю. Лучшие стихотворения сборника свидетельствовали о несомненном таланте поэта-дебютанта и уже заявляли о его стремлении возвыситься до понимания своих исторических истоков в противовес насаждаемому идеологическому диктату тех времен. Такого духовного «манифеста» в национальных литературах СССР не наблюдалось. Даже Олжас Сулейменов, несмотря на свою нашумевшую книгу «АЗ и Я», в стихах своих оставался весьма советским поэтом. Не зря сказано, что «большое видится на расстоянии». И теперь, спустя десятилетия, очевидно, что Великая степь обрела в Дугарове своего Поэта уже с самых его ранних стихов.
Разве эти вечерние дали чингсхановых орд не видали?
Разве эти колючие ели на степные дворцы не глядели?
Разве здесь не пылали костры караванов цветной Бухары?
Разве здесь не бывало красавиц, что из пены байкальской рождались?
Знать хочу я все давние были, о которых и старцы забыли.
Мой исток -- из глуби столетий.
Потому-то на белом свете
интересно мне нынче жить --
прах минувших времен ворошить [8, с. 19].
Многие темы зрелой лирики уже проявились в этом первом сборнике, и хотя общая их интонация -- светлая, оптимистичная, но уже намечается настроение, которое станет преобладающим в следующих лирических книгах. Так, в сборнике нашли отражение отголоски внутренней драмы в душе лирического героя как отпечаток некоего разлада в мироощущении автора, который затем станет импульсом создания множества лирических книг, о чем писал вдумчивый критик, профессионально откликнувшийся на первые стихи Дугарова в авторитетном журнале [9]. Еще один критик позднее заметит другую особенность, проявившуюся в дебютном сборнике: в звучании русского классического письма поэта видятся созерцательная утонченность восточного мировосприятия и сплав разных культур Востока и Запада [10, с. 4]. На наш взгляд, и внутренняя драма, и евразийский синтез, намеченные в первом лирическом сборнике Дугарова, окажутся благотворным импульсом к творчеству, свидетельством неубывающего поиска собственного пути. Следующие его лирические книги будут наполнены таким чувством тоски, «неотвратимой» и «необъяснимой», которое и впишет их в контекст русской поэзии, всегда устремленной от несовершенства земной жизни к жизни вечной, трансцендентной, что, несомненно, знакомо и поэзии Востока.
Очень важны были крепкие узы молодых писателей с их родословной, с обостренным отношением к личности отца, которые значительным образом влияли на формирование трех дебютантов. Гордость за отца -- участника Великой Отечественной войны, награжденного орденом Красной Звезды, медалями «За отвагу», «За взятие Берлина», станет тем моральным капиталом, который будет поддерживать в перипетиях жизни Г. Башкуева. Отец А. Мухраева в 1942 г. в 16-летнем возрасте добровольно ушел в армию (а призывали только с 17 лет), служил на Дальнем Востоке, в 1945 г. участвовал в войне с Японией. Сын выбрал в начале своего жизненного пути профессию отца-инженера, и это было вполне осознанное решение, так был велик авторитет отца. Для Б. Дугарова строгое отношение отца к его творчеству имело огромный вес, и родина отца, местность, где родился отец и появился на свет он сам, имела определяющее значение для всех последующих лет творческой работы: «Хужир, / в тебе вместился целый мир / легенд старинных и сказаний. / Вершины светлые мои, / здесь коновязь моей души / и тайна моего призванья» [11, с. 408].
Наконец, общим для дебютов трех писателей стало то немаловажное обстоятельство, что они пополнили особый отряд бурятской литературы, который составляют двуязычные или русскоязычные писатели. Биография бурятского писателя, пишущего на русском языке, предполагает изучение феномена транскультуры -- явления, которое рождено в том числе и биографическими факторами, вызвавшими у писателя желание «столкнуть» и «соединить» в себе и сознании читателя различные национальные традиции. Для биографа русскоязычного национального писателя интересна сама необходимость объяснения данного культурного феномена, рожденного процессом раздвижения этнических, языковых границ между различными культурами. Первые произведения трех писателей дают серьезные основания для решения данной задачи.
При всей сложности создания научной биографии, имеющихся колебаниях в оценках многих явлений в национальной художественной культуре внимание к первым шагам художника, роли начальной поры в развитии художника позволяет его биографу не только оценить все созданное им, затронуть влияние родословной, роли журналистского опыта, причудливую связь биографии и вымысла, но и выйти к ведущим тенденциям литературного развития.
Литература
Антология литературы Бурятии ХХ -- начала ХХІ в.: в 3 т. -- Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2010-2011.
Писатели Бурятии ХХ-ХХІ веков: эксперимент. учеб. пособие. -- Улан-Удэ, 2008. -- 224 с.
Портреты писателей Бурятии. -- Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1997. -- 147 с.
Писатели Бурятии: коллективная монография / отв. ред. В. В. Башкеева, С. С. Имихелова). -- Улан-Удэ: Изд-во Бурят. гос. ун-та, 2017 (в 12 кн.).
Мухраев А. «Быть поэтом -- огромное счастье» / зап. С. Дондокова // Бурятия. -- 2013. -- № 55. -- С. 5.
Башкуев Г. По облепиху. Рассказ // Байкал. -- 2014. -- № 3. -- С. 57-68.
Дугаров Б. Золотое седло. -- Иркутск: Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1975. -- 23 с. (Первая книга поэта).
Дугаров Б. Небосклон. Стихотворения. -- Улан-Удэ: Бурят. кн. изд-во, 1986. --144 с.
Бальбуров Э. Испытание на зрелость // Литературное обозрение. -- 1981. -- № 5. -- С. 75-76.
Бараева О. «В просторах слова и земли...» // Дугаров Б. Звезда кочевника. Стихотворения. -- Иркутск: Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1994. -- С. 3-5.
Дугаров Б. Сутра мгновений. -- Улан-Удэ: Республиканская типография, 2011. -- 440 с.