Статья: О социальной сущности вкладчиков монастырей Восточной Сибири в XVII в. - 60-х гг. XVIII в.

О социальной сущности вкладчиков монастырей Восточной Сибири

в XVII в. - 60-х гг. XVIII в.

Г.Ф. Быконя

Красноярский государственный педагогический университет

им. В.П. Астафьева, г. Красноярск

Аннотация

Традиционно всех вкладчиков вместе с крестьянами считают конфессиональными крепостными, хотя у них были договорные отношения с монастырями. С XVIII в. «завкладчиков»-трудников из русского Поморья почти на 2/3 сменили сибиряки местных уездов, что перерождало формы сотрудничества на духовно-социальной почве в конфликты. Зажиточные «большевклады» и «средневклады», выходя из-под юрисдикции светской власти, пытались взять в свои руки управление монастырским хозяйством, преследуя вполне земные цели. Легальные основания для этого давала традиционная трактовка вклада как пая в конфессионально-корпоративной собственности. Предприимчивые крепкие хозяева - казенные тяглецы надеялись полнее и свободнее реализовать свои материальные и социальные возможности вплоть до смены статуса. Реальная горизонтальная, а у немногих - вертикальная, социальная мобильность - один из путей реализации феодально-крепостнических устремлений имущей верхушки тяглецов. Эти, в конфессиональной оболочке черные, «чумазые» по К. Марксу, феодалы - одно из проявлений многовекового процесса не имущественного расслоения, а классового разложения тружеников - собственников города и деревни традиционного российского общества. Секуляризация монастырских земель в 1764 г. положила конец этим противоречивым социальным чаяниям. Введение свободы предпринимательства в 1775 г. обозначило другой легальный вектор социально-экономической активности прежних «черных феодалов» Азиатской России.

Ключевые слова: монастыри, вкладчики, «завкладчики», «большевклады», конфессиональные крепостные, горизонтальная и вертикальная социальная мобильность, конфессиональнокорпоративная собственность, иерархия конфессионального типа, «черные феодалы».

On the Social Nature of Depositors of Monasteries in Eastern Siberia in the XVII Century - the 1760s

G.F. Bykonya

Krasnoyarsk State Pedagogical University named after V.P. Astafiev, Krasnoyarsk

Traditionally, all depositors together with the peasants are considered to be confessional serfs, although they had a contractual relationship with monasteries. Since the XVIII century “contractors” - laborers from the Russian Northern Arctic coastline replaced two thirds Siberians in local counties, which complicated and reestablished forms of cooperation leading to spiritual-social grounds conflicts. Wealthy “large deposits and medium deposits”, coming out of the jurisdiction of the secular authorities, tried to take over the management of the monastery economy, pursuing quite earthly goals. The legal basis for this was given by the traditional interpretation of the contribution as a share in confessional corporate property, which allowed depositors, “beltzy” and monks to maintain their own and confessional corporate property as well as their private interests. Enterprising strong owners- state “burden holders” hoped to realize more freely and fully their material and social opportunities until the change of status. The real horizontal, and few vertical social mobility - one of the ways of realization of the feudal aspirations owning elite group of the burdern holders. These, in the confessional appearance, “grimy (black)” by K. Marx, feudal lords were one of the many centuries long manifestations of not property decomposition but it was the process of class decomposition of workers- city and village owners in a traditional Russian society. The secularization of monastic lands in 1764 put an end to these contradictory social aspirations. The introduction of a free enterprise in 1775 marked another legal vector of social and economic activity of the former black feudal lords of “Asian Russia”.

Keywords: monasteries, depositors, “depositors”, “large deposits”, confessional serfs, horizontal and vertical social mobility, confessional and corporate property, confessional hierarchy type, “black feudal lords”.

Объект исследования - вкладчики монастырей Восточной Сибири. Предметом изучения является социальная сущность вкладчиков, находящихся под церковной юрисдикцией и вне ее.

В исторической литературе обоснованно утвердилось мнение, что на первом этапе русского освоения Сибири в разное время в различных ее районах в различной степени сочетались правительственная, самовольная, конфессиональная и смешанная формы колонизации.

Специального исследования о вкладчиках по указанной теме и в данных хронологических рамках нет. В общих исследованиях по Сибири [8; 15-17; 19; 22; 24; 29] и частных по монастырям [1-4; 10; 13; 14; 20; 25-29] приводятся отрывочные и нередко противоречивые сведения о местах их выхода, численности, размерах вкладов. Советские историки с атеистической установкой не видели добровольности даже «завкладчиков» в их возможности отказаться от своих договорных с монастырем обязательств. Самыми многочисленными «завкладчиками» были трудники. Историки считали всех вкладчиков, как и крестьян, находящимися в феодально-крепостной зависимости. Только О. Е. Наумова [17] вслед за Л. П. Шороховым [28, с. 112] и Л. В. Машановой [13; 14] лишь упоминала об особой роли богатых вкладчиков. Такой упрощенный подход обедняет содержание многоукладного типа социальных отношений феодальной Сибири, да и всей России [5, с. 40, 67].

Для раскрытия темы привлечены новые материалы фондов первых трех подушных переписей Тобольской и Иркутской епархий, делопроизводства их монастырей, редкие опубликованные церковными и светскими авторами сборники документов [9; 15; 18; 23; 25] и церковной периодики [10; 11].

В начале русского освоения Сибири многие вольные и невольные переселенцы приходили из-за Урала, как говорится, «душой и телом». В борьбе за рабочие руки монастыри соперничали с воеводами для заведения и обустройства своих хозяйств. Пришлых, в основном холостых, людей привлекали относительно легальным статусом, желающих сесть на монастырскую пашню - материальной помощью. Другим - «завкладчикам» - предлагалось на монастырском содержании позаботиться о своей душе и, отработав вклад в монастырском хозяйстве, получить социальное призрение в старости, даже прием в ряды чернецов, погребение и поминовение за счет монастыря.

Послушники и бельцы свое добровольное духовно-материальное сотрудничество могли изменить и прервать. У «завкладчиков» имелась даже возможность в монастыре заработать некоторые средства и изменить свой статус. Так, выходец из сольвычегодских крестьян Илья Федоров Кильчига в Енисейске побывал гулящим человеком, затем подрядился в Туруханский Троицкий монастырь «завкладчиком», через два года, женившись на монастырской девке, стал вкладчиком, в 1681 г. - крестьянином, а по переписи 1686 г. уже показан монастырским работником [12, с. 49-55].

Зажиточных «большевкладов» и «средневкладов» принимали особенно охотно. Одни сразу переходили под монастырскую юрисдикцию, но не торопились принять постриг. Другие оставались мирянами, но по особой «вкладной записи» в любое время могли перейти в монастырь, жить в своих дворах за свой счет без пострига, не выполнять черных работ и участвовать в управлении монастырем.

В петровское время институт вкладничества подвергся серьезным испытаниям. Длительная Северная война, рекрутчина, реформы обложения - все это явно ухудшило положение сибирского тяглого населения, в ряды которого попало до трети казаков [6]. На прежде легальный уход вкладчи-ков целыми семьями под юрисдикцию монастырей светская власть через покорный Синод отвечала ограничениями и запретами [22, с. 491-494].

Была проведена частичная секуляризация, а с подушным обложением все население, кроме монахов, попадало в налоговые списки. Монастырь отвечал за платежи и повинности бедных вкладчиков и крестьян. В этих обстоятельствах и из-за давления верховной власти РПЦ в ущерб духовным задачам отдала приоритет материальным. Десятый пункт Духовного регламента 1721 г. прямо гласил: «Бездельный и тщетный сей обычай есть - даст некто несколько рублей вкладу в монастырь, одолжая тако монастырь, чтоб его, когда он похочет, принять его в монахи; и тогда он входит в монастырь, как бы в свою вотчину, и за вклад свой, яко за долг некий, угодья в монастыре ищет и от настоятеля с роптанием истязует. И уже мнение у многих есть, что такового нельзя принять в монахи, отселе вкладов и вкладчиков таковых не принимати, а кто примет, извержен будет из настоятельства» [10, с. 159]. Здесь явно предугадывалась позиция Петра I, который в январе 1723 г. вообще запретил принимать в монахи светских лиц, а убыль чернецов заполнять отставными солдатами [22, с. 491]. Правда, это нередко нарушалось, особенно на окраинах.

Всего от Енисея до Тихого океана к концу ХУП в., не считая мелких, действовал 21 монастырь, то есть половина общесибирского числа, а 12 из них были заметными [28, с. 32-34, 86]. Кроме трех приенисейских, монастыри возникли в конце XVII - начале XVIII в., что также повлияло на чис-ленность, территориальный и сословный состав монастырского населения. вкладчик монастырь сибирь

Результаты такого своеобразного, на духовно-материальной основе, социального сотрудничества с конфессиональными организациями РПЦ - монастырями за почти столетие отражены в таблице.

Приведенные количественные данные о вкладчиках, в силу динамичности положения последних, занижены, поскольку при подушных переписях светские власти и сами монастырские старцы нередко «завкладчиков» переводили с подмогой в крестьяне. Продолжалась такая практика и в петровское время. Кроме того, не учитывались в переписях вкладчики-миряне с непредъявленными вкладными записями.

Если в ХУП в. в числе вкладчиков преобладали выходцы из Поморья, то в первой половине XVIII в. - сибиряки из бывших поморов, русские старожилы местных уездов, а также ясачные. Так, в трех монастырях Центральной Сибири по переписи 1671 г. из 76 вкладчиков выходцы из Поморья составляли 55 душ муж. пола, из Западной Сибири - 9, из местных уездов - 9 и прибайкальских уездов - 3. По социальному составу, безусловно, преобладали крестьяне - 26 без учета 12 половников и бобылей, за ними шли посадские - 8 и служилые - 5 чел. [1, с. 73, 199; 12, с. 51].

При этом вкладчиков-крестьян Восточной Сибири, как установили историки, было в целом даже больше [12, с. 51; 28, с. 86-87].

В материалах Л. В. Машановой о Селенгинском монастыре между 1-й и 2-й переписями отражены качественные изменения в XVIII в. в местах выхода и сословном составе вкладчиков. По вкладным книгам выявлено, что к 1747 г. из 183 вкладчиков было 106 ревизских душ (р. д.) сибиряков (из 10 мест Иркутской провинции - 70, из Енисейской - 14 и из четырех уездов Тобольской - 22). Из пяти поморских уездов вышла треть - 60 р. д.

По времени 2/3 (125 р. д.) пришли до 1740 г., в том числе лишь 44 р. д. из поморов. По сословиям из 183 р. д. крестьян было 44, посадских - 37, гулящих - 35, служилых - 25 и новокрещеных бурят - 22 р. д. На другие сословия (промышленных, дворян, торговцев и ссыльных) пришлось лишь 20 р. д. Больше половины всех вкладчиков, до 100 р. д., имели дворы с хозяйством. Малоимущие отрабатывали вклад [14; с. 70-71, 73, 76, 78].

Во время второй ревизии по 10 вкладчикам Киренского и 35 Якутского монастырей была аналогичная картина. Правда, В. Н. Шерстобоев считал, что «все вышли из северных уездов Руси». Это так, но прибыли-то они в эти монастыри уже сибиряками. Побывав в разных уездах, половина из них обжилась, пятая часть обзавелась семьями. Более половины (24) внесли в мо-настырь полный 20-рублевый оклад, 11 чел. вклад отработали, а прочие готовились к этому. В прошлом 26 из известных 40 были крестьянами, из посадских вышли 8, из служилых и разночинцев - 6 чел. [26, с. 541-543].

Таблица

Динамика численности монастырских крестьян и вкладчиков с 1671 по 1762 г.

Косвенно о преобладании среди вкладчиков сибиряков в XVIII в. свидетельствует наличие семей. По третьей ревизии семейных уже явно больше: в Иркутском Вознесенском - из 148 семейных было 136 р. д., в Братской Спасской пустоши - из 36 - 30, в Иркутском Знаменском - из 55 - 31 и Киренском из 27 - 12 р. д.

Возрастной состав вкладчиков тоже говорит о значительной доле семейных, а значит, сибиряков. Так, по исповедной росписи 1736 г. в Манга- зейском Троицком монастыре из 11 душ обоего пола шестерым было от 50 до 80 лет, меньше - троим . По исповедной росписи в самом Усть- Киренском монастыре в 1742 г. на 23 вкладчика приходилось 17 душ жен. пола, в их семьях было 17 детей, в том числе 10 мальчиков. По возрасту среди 37 вкладчиков обоего пола преобладали пожилые: от 50 до 100 лет - 21, от 40 до 20 - 4, от 1 года до 20 - 16 душ обоего пола .

Поступление во вкладчики из местных уездов с семьями и с детьми, а значит, в трудоспособном возрасте, повышение доли семейных, устойчивый естественный прирост - все это свидетельствует, что в XVIII в. в монастырях уже до половины было полных вкладчиков, которые не от нужды пришли обеспечить свою старость, а число «завкладчиков»-трудников уменьшилось.

Для определения социальной сущности вкладчиков, их роли в монастыре и его хозяйстве принципиальное значение имеют размеры их вкладов. Сами монастырские власти различали «большевкладов», «средневкладов» и «маловкладов».

Семейных, а их было в среднем около половины, в целом можно отнести к «средневкладам» и «маловкладам». Состоятельных вкладчиков было немного, что отражает вообще типичную структуру российского традиционного общества.

Некоторые из них, такие как Анисим Павлов, были довольно зажиточными. Этот илгинский пашенный крестьянин в 1690 г. сдал свое тягло двум вкладчикам Якутского монастыря, продав им за 100 руб. свою заимку, а сам с семьей стал вкладчиком. Из его хозяйства, оцененного в 225 руб., монастырь засчитал вкладом 80 руб., в том числе Анисиму - 30 руб., жене - 20 и каждому из троих сыновей по 10 руб. [5, с. 82. Док. № 8. Копия из 42].

«Большевклады» были и в других монастырях. Так, в Селенгинском монастыре к 1745 г. «большевклады» вносили от 50 до 100 руб. [14, с. 72]. В Якутском монастыре на 1745 г. две трети опрошенных вкладчиков сразу внесли установленный минимум по 20 руб. деньгами либо различными ценностями [26, с. 543].

Представленные данные подводят к заключению, что сходили на нет и традиционный вкладчик - помор, и сибиряк XVII в., который в старости, переходя под юрисдикцию церковных властей, рассчитывал на социальное призрение. О них писал С. В. Бахрушин: «... Монастырь (Красноярский Введенский. - Г. Б.) служил своего рода богадельней; утратившие боеспособность служилые люди, сделав вклад, могли после выхода в отставку получить себе приют в стенах монастыря» [2, с. 90].