Размещено на http: //www. allbest. ru/
Сибирский государственный университет геосистем и технологий (Новосибирск, Россия)
Образ Берлина в путевых заметках М.Е. Салтыкова-Щедрина "За рубежом"
Жданов Сергей Сергеевич (2018), кандидат филологических наук
заведующий кафедрой языковой подготовки
и межкультурных коммуникаций,
fstud2008@yandex.ru.
Аннотация
В статье рассматриваются особенности изображения художественного пространства Берлина в путевых заметках М. Е. Салтыкова-Щедрина «За рубежом». Актуальность исследования обусловлена необходимостью имагологического анализа топосных текстов, в которых находят отражение образы «чужого», в частности, немецкого элемента в рамках русской культуры. Маркированный немецкостью локус Берлина в произведении М. Е. Салтыкова-Щедрина реализуется через ряд мотивов, связанных с изменившимся образом единой Германии как новой европейской империи в восприятии русских конца XIX века, что, в свою очередь, дает возможность автору выразить свои социально-критические взгляды относительно перспектив и тенденций развития Европы. К главным мотивам, связанным с локусом Берлина, автор статьи относит выявленные в путевых заметках М. Е. Салтыкова-Щедрина мотивы немецкой скрытой угрозы как агрессивной экспансии во внешнее пространство, милитаризации Германии с выделением в качестве центрального образа прусского офицера-«героя», духовной и политической несвободы, упорядоченности, скуки и одновременно театральной кажимости немецкого существования. Показано, что основу описания города составляют наблюдения за уличной жизнью немецкой столицы. Автор статьи приходит к выводу о том, что в произведении М. Е. Салтыкова-Щедрина Берлин изображается в качестве ахронного локуса с чертами мортальности, который функционирует подобно механизму по принципу циклического безостановочного движения.
Ключевые слова: М. Е. Салтыков-Щедрин; Германия; Берлин; имагология; сатира; образ Чужого; художественное пространство; русская литература XIX века.
Annotatіon
Image of Berlin in Travel Notes by M. E. Saltykov-Shchedrin “Abroad”
© Zhdanov Sergey Sergeyevich (2018), orcid.org/0000-0002-8898-6497, PhD in Philology, Head of Department, Department of Language Training and Intercultural Communications, Siberian State University of Geosystems and Technologies (Novosibirsk, Russia), fstud2008@ yandex.ru.
The article deals with the features of the image of the artistic space of Berlin in travel notes of M. E. Saltykov-Shchedrin “Abroad.” The relevance of the study is determined by the need for imagological analysis of topos texts, which reflect the images of “foreign,” in particular, the German element in the framework of Russian culture. The German-marked locus of Berlin in M. E. Saltykov-Shchedrin's work is realized through a number of motives related to the changed image of the united Germany as a new European empire in the perception of the Russians of the late 19th century, which, in turn, gives the author an opportunity to express his social and critical views on the prospects and trends of Europe. The author considers the motives of the German hidden threat as an aggressive expansion into the outer space, the militarization of Germany with distinguishing the image of a Prussian officer-“a hero” as the central one, spiritual and political unfreedom, order, boredom and at the same time the theatrical appearance of the German existence as the main motives related to the locus of Berlin identified in travel notes by M. E. SaltykovShchedrin. It is shown that the basis of the description of the city is the observation of the street life of the German capital. The author of the article comes to the conclusion that in the work by M. E. Saltykov-Shchedrin Berlin is portrayed as non-chronical locus with the characteristics of mortality, which functions similarly to the mechanism on the principle of continuous cyclical movement.
Key words: M. E. Saltykov-Shchedrin; Germany; Berlin; imagology; satire; image of foreign; artistic space; Russian literature of XIX.
Введение
Важное место в литературоведческих исследованиях по проблематике художественного пространства занимают работы, посвященные городским сверхтекстам. Так, говорят о петербургском [Топоров, 1995], венецианском [Меднис, 1999], неаполитанском [Лебедева и др., 2014] текстах в русской литературе. Кроме того, топосными текстами занимается имагология как наука о «чужом» в культуре, «представлениях о других странах и народах», включая «характер и типологию стереотипов и предубеждений», связанных с инокультурным элементом [Лыткина, 2010, с. 608].
Что касается исследований образа Берлина в русской литературе, то здесь наблюдается примечательная картина. Относительно подробно рассмотрен данный вопрос в работах, посвященных культуре первой половины ХХ века. Так, имеются исследования о берлинском этапе в творческой биографии А. Белого [Полянская, 2010], о берлинских текстах В. Набокова [Шастина, 2015], С. Черного [Жданов, 2015]. Во многих работах рассматривается феномен «русского Берлина» 20-х годов ХХ века, где пересекались писатели-эмигранты и литераторы новой Советской России [Рымарь и др., 2012; Тиме, 2011; Urban, 2003]. Литературоведческих же работ, посвященных исключительно образу Берлина в русской литературе предшествующего периода, фактически нет. Хотя это не означает, что этот образ вовсе не анализируется в исследованиях, в которых речь идет о немецкости в творчестве отдельного автора или целого литературного периода. Например, «берлинский» фрагмент включен в книгу Г. C. Панофски о Германии в «Письмах русского путешественника» Н. М. Карамзина [Panofsky, 2010].
То же можно утверждать относительно работ о путевых записках М. Е. Салтыкова-Щедрина, существенную часть которых составляет германский раздел, где, в частности, описываются берлинские наблюдения сатирика. Закономерно, что С. А. Макашин, назвавший произведение Салтыкова-Щедрина «одной из великих русских книг о Западе» [Макашин, 1972, с. 528], касается в статье образа Берлина, но не исследует его подробно. Также О. Н. Туманов, рассматривая роль русских писателей конца XIX -- начала ХХ веков в формировании образа Запада в российском обществе, упоминает щедринский текст, который, однако, является лишь одним из источников исследования [Туманов, 2010]. Пожалуй, наиболее подробно образ Берлина рассмотрен в исследовании У. Вирвасс [Wirwas, 2006], в котором ему посвящен целый раздел, но и эта статья отмечена в ряде моментов описательностью с цитированием значительного объема переведенного текста, что объясняется необходимостью познакомить немецкую аудиторию с малоизвестным произведением. Цель нашей работы заключается в том, чтобы за счет анализа относящихся к немецкости мотивов в щедринском тексте дополнить и расширить исследование данной темы.
1. Мотив немецкой угрозы
берлин щедрин художественный путевой
Как указывает С. А. Макашин, «картина бисмарковской Германии, собственно Берлина, превращенного из административного центра Прусского королевства в имперскую столицу, написана мрачными красками» [Макашин, 1972, с. 533]. В первую очередь в этом описании обращает на себя внимание лейтмотив немецкой угрозы, прослеживающийся в описании не только Берлина, но и, на первый взгляд, идиллических сельских локусов Восточной Пруссии, изображение которых предшествует столичному. В самом начале пути, в пограничном пространстве Вержболово, традиционное восприятие Германии, поданное через старинную песню о путешествии «в гости в братьям пруссакам», противопоставляется современной нарратору действительности, где «…нынешние братья пруссаки уж не те, что прежде были, и приняли нас не как «гостей», а как данников» [Щедрин, 1972, с. 11]. Аналогичным образом, наблюдая прусское сельское благоденствие из окна поезда, один русский персонаж «патриотически-задумчиво» бормочет: «Этак, брат колбаса, ты, пожалуй, и вовсе нас в полон заберешь!» [Щедрин, 1972, с. 14]. Соответственно, даже идиллический пейзаж связывается с мотивом агрессии, экспансии вовне. Имея «буйные хлеба» у себя, немец, в восприятии русских, не останавливается в рамках своего пространства, но желает присвоить и соседнее. В этом контексте ироническое звучание приобретает мотив братства русских с пруссаками. Также Мальчик без штанов, выступающий здесь не просто как собирательный образ русского крестьянина, но шире -- русского человека в целом, упрекает немцев в лице Мальчика в штанах в жадности, стремлении «слопать мир» [Щедрин, 1972, с. 41] (нарратор обозначает то же самое менее экспрессивным выражением «ничем не оправдываемая претензия на вселенское господство» [Щедрин, 1972, с. 50]). Фактически мотив экспансии Германии исподволь уравнивается с мотивом саранчи: последняя «весь хлеб» «сожрала» в России [Щедрин, 1972, с. 36], а немцы желают «слопать мир». Таким образом, немецкая угроза фиксируется как вызывающая повсеместные страх и ненависть: «…вас везде ненавидят…», «Все вас боятся, никто от вас ничего не ждет, кроме подвоха» [Щедрин, 1972, с. 41]. Но и во «внутреннем» пространстве Германии прусская власть ведет себя как захватчик: «Даже свои “объединенные” немцы -- и тех тошнит от вас, “объединителей”» [Щедрин, 1972, с. 41]; «…для доброй половины Германии Берлин не только не симпатичен, но даже прямо неприятен. Он у всех что-нибудь отнял и ничем за отнятое не вознаградил» [Щедрин, 1972, с. 56]. Сравните также со словами о радости «немецкого сердца» императора, «…что отныне баденские, баварские и другие каштаны будут съедаемы его дорогой и лояльной Пруссией» [Щедрин, 1972, с. 36].
Центром этого угрожающего пространства является Берлин, в образе которого мотив отвращения выражен наиболее ярко: «…Берлин на славу отстроили, а никому на него глядеть не хочется» [Щедрин, 1972, с. 41]. В пейзажных описаниях немецкой столицы уже нет ничего идиллического, в отличие от сельских локусов Восточной Пруссии. Кроме того, русские путешественники в поезде постоянно беспокоятся, «каким-то нас курсом батюшка-Берлин наградит» [Щедрин, 1972, с. 12]. Здесь Берлин выступает в роли строгого начальника, а Россия, соответственно, -- испуганного подчиненного, который «смирно» сидит и не вызывает своим поведением гнева имперской Германии: «Ни румынов, ни греков, ни сербов, ни болгар -- ничего за нами нет! Пора бы уж и нам милостивое слово сказать!» [Щедрин, 1972, с. 12]. Даже в пространстве табльдота русские обсуждают, что Берлин «ни для чего другого не нужен, кроме как для человекоубивства» [Щедрин, 1972, с. 49]. Укрепляют их в этом убеждении слова «беловолосого» немца-солдата, который на ломаном русском объясняет, что «уф Берлин» «немного» учатся говорить «по-русску» «на всяк слючай» [Щедрин, 1972, с. 48]. Типажная методичность и предусмотрительность немцев, которыми, например, наделен размеривший всю свою жизнь жестянщик Шиллер из «Невского проспекта» Н. В. Гоголя, переосмысливаются Салтыковым-Щедриным в контексте планомерно готовящейся немецкой угрозы: «Мы, русские, с самого Петра I усердно “учим по-немецку” и все никакого случая поймать не можем, а в Берлине уж и теперь “случай” предвидят…» [Щедрин, 1972, с. 48--49]. Таким образом, пространство угрожающего Берлина становится лейтмотивным, «проникает» в ткань повествования до непосредственного попадания рассказчика в немецкую столицу.
Мотив подавления свободы актуализируется и в образе берлинских университетов, которые выступают «комментаторами официально признанных формул» [Щедрин, 1972, с. 55], а также «придумывают оправдательные теории в пользу совершившихся фактов» [Щедрин, 1972, с. 56]. Соответственно, Берлин описывается не как «действительный руководитель германской умственной жизни» [Щедрин, 1972, с. 56], но как ее надзиратель. Столичное пространство (и новая империя в целом) описываются в качестве пространства несвободы: здесь «…не может быть и большого хода свободе» [Щедрин, 1972, с. 54]. Итак, щедринский текст фиксирует характерное для конца XIX века в России изменение восприятия Германии, которая из «родины поэтов и философов» превращается «в оплот милитаристов», а «добродушного германского Михеля»-филистера сменяет образ «грубого прусского солдата» [Оболенская, 2000, с. 165].
2. Мотив милитаризации пространства Берлина
По мнению У. Вирвас, именно «латентный милитаризм» выступает «главенствующим элементом берлинской жизни» [Wirwas, 2006, с. 482] (перевод с нем. наш. -- С. Ж.). Знаки войны пронизывают все пространство Берлина. Это и прямые иронические обозначения («милитаристские поползновения»), и имена нарицательные во множественном числе, образованные от имен основных идеологов войны в новой Германии («Бисмарки и Мольтке») [Щедрин, 1972, с. 49]. Центром Берлина, в котором сосредоточена его «суть», «все мировое значение» города, обозначается Главный штаб, «здание, возвышающееся в виду Королевской площади» [Щедрин, 1972, с. 56]. Также «военный» элемент назван «самым гнетущим» в «берлинской уличной жизни» [Щедрин, 1972, с. 52].
Главным же персонажем военизированного пространства выступает прусский офицер. Снижение этого образа до физиологического уровня Щедрин-сатирик передает через ольфакторность: «Уже подъезжая к Берлину, иностранец чувствует, что на него пахнуло… офицерским самодовольством…» [Щедрин, 1972, с. 50]. Это самодовольство высмеивается и далее в тексте в сочетании с физиологизацией описания (через прилагательное румяный, то есть телесно здоровый) и сопоставлением данного чувства с образом из тривиальной сферы (получение жалованья): «Идет румяный, крупичатый, довольный, точно сейчас получил жалованье…» [Щедрин, 1972, с. 52]. Также мотив самодовольства связывается с телесным мотивом расширения в пространстве. Хотя военный берлинский гарнизон меньше петербургского, но кажется, что первый занимает больше места: «…тела ли прусских офицеров дюжее, груди ли у них объемистее, как бы то ни было, но делается положительно тесно, когда по улице проходит прусский офицер»; далее подчеркивается, что у прусских офицеров всегда «грудь выпячена колесом» [Щедрин, 1972, с. 52]. Кроме того, в описании немецкого офицера высмеивается его манера одеваться, от которой веет каким-то театрализованным культом прошлого: «Одет он каким-то чудаком, в форму, напоминающую наши военные сюртуки и фуражки сороковых годов…» [Щедрин, 1972, с. 52]. Бравурную нелепость вида немца усиливают усы, которые «закручены в колечко» [Щедрин, 1972, с. 52].
Прусский офицер олицетворяет собой мотив угрозы. «К ближнему» он относится «с строгостью и скоростью» [Щедрин, 1972, с. 52]. Вспомним и такое определение Берлина, как «натиск и быстрота» [Щедрин, 1972, с. 49]. Думается, что «строгость» и «натиск» означают здесь безжалостность действий прусской элиты, а «скорость» и «быстрота» -- отсутствие колебаний. Нарратор сознается, что его при приближении «берлинского офицера» «всегда берет оторопь», ему становится «жутко», поскольку военный «всем своим складом, посадкой, устоем, выпяченной грудью, выбритым подбородком так и тычет в меня: я герой!» [Щедрин, 1972, с. 52]. Скрытая в пруссаке угроза оказывается страшнее явного проявления агрессии: например, того, «что офицер кликнет городового» или открыто признается, что он «разбойник» и «сейчас» начнет «свежевать» повествователя, это «было бы легче» для последнего [Щедрин, 1972, с. 52]. Также сатирик замечает, что «первым чувством» русского, «попавшего в Берлин», является «чувство искреннейшего огорчения, близко граничащего с досадой» [Щедрин, 1972, с. 58].