Культ показного немецкого героизма высмеивается автором и носит, по мнению О. Н. Туманова, «характер критики неприемлемого», с щедринской точки зрения, «социально-политического устройства» [Туманов, 2010, с. 67]. Этот культ «стесняет» «простых людей», заставляет их «падать ниц», «обожать», «забыть о себе», «обо всем забыть, на все закрыть глаза», то есть попирает человеческое достоинство и превращает всякого невоенного в «червя», который может «ежемгновенно» «погибнуть», если за ним «…не бдит недремлющее око его... героя!» [Щедрин, 1972, с. 53]. Через образ военного уточняется мотив внутренней угрозы для Германии Берлина, который «…везде насовал берлинского солдата с соответствующим количеством берлинских же офицеров», не имея ни права, ни необходимости «смущать сон добродушных баденцев вечно присущим представлением о выпяченных грудях и вытаращенных глазах» [Щедрин, 1972, с. 56] (здесь вновь проявляется мотив насильственного характера имперской власти). Неслучайно нарратор советует изгнать прусского офицера из публичного пространства берлинской улицы в некий внутренний военный локус, где можно без ущерба для немецкого обывателя, «смирного и скромного колбасника», заниматься «героическими» вещами: читать Плутарха, припоминать «анекдоты из жизни древних и новых героев» и поддерживать «в себе вкус к истреблению “исконного” врага…» [Щедрин, 1972, с. 53].
Кроме того, Салтыков-Щедрин подчеркивает характерное отличие немецкого героизма от русского. Если последний имеет внутреннюю природу («Русский человек способен быть действительным героем, но это не выпячивает ему груди и не заставляет таращить глаза» [Щедрин, 1972, с. 53], то немецкий героизм -- внешний: он побуждает не быть, а казаться, то есть постоянно изображать из себя героя перед другими. Более того, прусский героизм, в трактовке Салтыкова-Щедрина, внешен еще и потому, что навязан сверху. Перед нами рисуется иерархия героизма, вершиной и источником которого, пусть это явно и не артикулируется в произведении, выступает кайзер как высший авторитет: «…пруссак убежден, что раз он произведен, с соизволения начальства, в герои, раз ему воздвигнут на Королевской площади памятник, то он обязывается с честью носить это звание не только на улицах, но и в садах Орфеума» [Щедрин, 1972, с. 53].
3. Мотивы кажимости, ахронности и скуки берлинской жизни
Внешний напускной героизм военных отражается и на жизни обычных берлинцев, что актуализирует мотив кажимости, театрализации существования в щедринском тексте, где отмечается «какой-то неискренний, мрачный характер» «берлинской веселости»: «Как тут искренно веселиться, когда обок с вами торчит “герой”…?» [Щедрин, 1972, с. 53]. Кажимость Берлина подчеркивается отрицанием его настоящести с помощью отрицательных частиц и приставок: здесь «…не горят сердца ни любовью, ни ненавистью…» и нет «ни истинной приветливости, ни искренней веселости» [Щедрин, 1972, с. 54]. Также отмечаются «отсутствие непоказной жизни» [Щедрин, 1972, с. 51] и «неудачное стремление» «подкупить иностранцев мещанскою роскошью новых кварталов» [Щедрин, 1972, с. 50].
Веселость горожан, как и героизм, носит внешний, навязанный характер: «…не веселиться -- нельзя» [Щедрин, 1972, с. 53]. Так, берлинец не самостоятелен в своем поведении, поскольку ориентируется на оценку извне: на оценки как других европейцев, в чем проявляется комплекс провинциальности («…ежели он не будет веселиться, то не скажет ли об нем Европа: вот он прошел с мечом и огнем половину цивилизованного мира, а остался все тем же скорбным главою берлинцем»), так и своей военизированной власти («…не скажут ли и самые “герои”: мы завалили вас лаврами, а вы ходите как заспанные -- ужели нужно и еще разорить какую-нибудь страну, чтоб разбудить вас?») [Щедрин, 1972, с. 53--54]. Наконец, берлинец при всей декларируемой ненависти к французскому подражает «парижским веселостям», пытаясь «…завести и у себя что-нибудь a t'instar de Paris» [Щедрин, 1972, с. 53]. Париж выступает здесь как эталон и законодатель, а Берлин -- как эрзац и подражатель: берлинец «…заводит шарабан mit einem ganz noblen Lakai и хвастается: wir haben unsere eigenen gamins de Paris!» [Щедрин, 1972, с. 54]. Сравните с мотивом вторичности немецкой культуры в филиппике, обращенной к Мальчику в штанах: «… ваша наука все-таки второго сорта, ваше искусство -- тоже, а ваши учреждения -- и подавно. Только зависть и жадность у вас первого сорта…» [Щедрин, 1972, с. 41]. Эти зависть и жадность выражаются, среди прочего, в стремлении подражать сопернику, что в случае с новыми берлинцами, грюндерами, выливается в нечто среднее между жизнью парижан и берлинцев предшествующих поколений: «…затем отправляется в Орфеум, щиплет тамошних кокоток…, наливается шампанским точно так же, как отец или предок его наливался пивом, и пьяный отправляется на ночлег в сопровождении двух кокоток, вместо одной» [Щедрин, 1972, с. 54].
Таким образом, здесь проявляются сразу два мотива, тесно переплетенные друг с другом. С одной стороны, это мотив вторичности Берлина, который никак не может сравниться с Парижем. В немецкой столице нет особого «гула», «…напоминающего пчелиный улей (такой гул слышится… всегда -- в Париже)…» [Щедрин, 1972, с. 50]. Если Париж маркируется пространством жизни (сравнение с ульем), то Берлин в этой оппозиции имманентно выступает как локус неживого, механистического бытия. Та же веселость его не внутренняя, органическая, а внешняя, идущая из механического удвоения образца (не одна, а две проститутки для показного веселья). Это подражание форме, а не содержанию. Симпатии СалтыковаЩедрина отнюдь не на стороне Берлина последнего, характеризующегося «…каким-то второразрядным развратом, безобразный цинизм которого тщетно усиливается затмить красивый и щеголеватый парижский цинизм» [Щедрин, 1972, с. 50]. Отсюда проистекает и характеристика Орфеума как центрального локуса мирной жизни Берлина (его военным центром, напомним, выступает Главный штаб). Оба локуса неразрывно связаны в образе Берлина, запах которого образуют «офицерское самодовольство» и «коллекция неопрятных подолов из Орфеума» [Щедрин, 1972, с. 50]. В свою очередь, прусский офицер вынужден изображать героя как на улицах, так и «в садах Орфеума». Наконец, щедринские образы проституток-актрис этого локуса усиливают мотив театрализации жизни Берлина. Самих персонажей автор не описывает, лишь обозначает как «кокоток» или передает их образ через метонимию принадлежащих им вещей («неопрятные подолы»). В этом плане связанные с развратом «сады Орфеума» -- прямая противоположность райскому саду до грехопадения, а текст Берлина соотносится с текстом города-блудницы, по В. Н. Топорову. Сравните: «Тяжко согрешил Иерусалим… На подоле у него была нечистота…» (Плач Иер. 1, 8--9, 17) [Цит. по: Топоров, 1987, с. 122]. Мало того, что Берлин -- городблудница, это блудница второго сорта, проигрывающая парижской конкурентке. Дорогие, но безвкусные «одежды» немецкой столицы («мещанская роскошь новых кварталов») не привлекают, а отталкивают «клиентов»иностранцев [Щедрин, 1972, с. 50].
С другой стороны, мотивы кажимости веселья и механистичности жизни берлинцев накладываются друг на друга, порождая образ ахронного пространства. Вообще, немецкие персонажи в русской литературе нередко выступают как герои места, то есть «неподвижного, “замкнутого” locus'а» [Лотман, 1992, с. 417]. В отношении берлинца в щедринском тексте неподвижность выражена весьма ярко. Этот горожанин не способен выйти за границу повторяющегося цикла действий ни наяву («…наливается шампанским точно так же, как отец или предок его наливался пивом…»), ни во сне, в котором он видит, «…что и завтра ему предстоит веселиться точно тем же порядком» [Щедрин, 1972, с. 54]. Ахронность Берлина фиксируется на уровне не только человеческом, но и строений, то есть локуса в целом: «В Берлине самые камни вопиют: завтра должно быть то же самое, что было вчера!» [Щедрин, 1972, с. 58]. В берлинской жизни отмечается парадоксальное сочетание формального движения и его сущностного отрицания. Это движение вынужденное и механистическое: «Недостатка в движении… нет <…>, но это какое-то озабоченное, почти вымученное движение, как будто всем этим двигающимся взад и вперед людям до смерти хочется куда-то убежать» [Щедрин, 1972, с. 50]. Оно сравнивается с работой маятника: «Одно беспрерывное и молчаливое маятное движение…» [Щедрин, 1972, с. 50]. Движение людей («уличная озабоченность» [Щедрин, 1972, с. 51]) подается как автоматическое, сведенное до физиологического уровня выживания: «Кажется, что весь этот люд высыпал на улицу затем, чтоб купить на грош колбасы; купил, и бежит поскорей домой, как бы знакомые не увидели и не выпросили» [Щедрин, 1972, с. 51]. Встречаются также мортальные коннотации образа города: отсутствие «живой связи между улицей и окаймляющими ее домами» [Щедрин, 1972, с. 50]. Отсюда возникает и мотив бегства из Берлина как счастливого спасения из царства смерти: «Каждому удаляющемуся экипажу так и хочется крикнуть вслед:
счастливец! ты… оставляешь Берлин навсегда!» [Щедрин, 1972, с. 50].
Повторяемость и механистичность движения обусловливают возникновение мотива скуки. Это третий ольфакторный компонент, который проявляется при попадании в берлинское пространство («пахнуло скукой» [Щедрин, 1972, с. 50]). Улицы Берлина также маркируются мотивом «щемящей скуки» [Щедрин, 1972, с. 51], унылости: «Трудно представить себе что-нибудь более унылое, нежели улицы Берлина» [Щедрин, 1972, с. 50]; «В соответствие с улицами, и магазины берлинские смотрят уныло…» [Щедрин, 1972, с. 51]. Постоянное движение людей придает уличной картине «удручающий характер» [Щедрин, 1972, с. 51], а город в целом вызывает «головную боль», «свинцовой тучей» царящей «над городом» [Щедрин, 1972, с. 50]. Последний образ дополнительно маркирует берлинское пространство как лишенное солнца, то есть жизни. Даже глюттонический образ колбасы фиксирует значение безрадостности. Берлинская колбаса не приносит физиологического удовольствия от насыщения: «В Берлине можно купить колбасу, но <…> такую, чтоб съесть ее от нужды… и когда желудочные боли утихнут, то позабыть» [Щедрин, 1972, с. 52].
Заключение
Итак, в путевых заметках Салтыков-Щедрин создает цельный образ Берлина посредством нескольких мотивов, центральным из которых является мотив угрозы. Германская столица выступает центром экспансии, направленной как вовне, в том числе против России, так и внутрь немецкого пространства (против жителей других немецких земель и самих берлинцев). С мотивом угрозы тесно связан мотив милитаризации немецкого пространства. Соответственно, Главный штаб маркируется как центр Берлина, а локусы «мирного» назначения -- как периферия. Та же картина наблюдается и в антропной сфере, где прусские офицеры-«герои» возглавляют и подавляют берлинских филистеров-«колбасников». Немецкая столица описывается как локус грубой силы, жесткой иерархии, несвободы.
К двум вышеназванным мотивам добавляются также мотивы ахронности, механистического движения и скуки столичного локуса. Берлин изменяется экстенсивно (за счет внешнего пространства, количественных изменений). Локус неизменен по своей сути: он функционирует как механизм, совершающий одни и те же движения в циклическом порядке. Отсюда Берлин приобретает черты неживого, неуютного пространства, а механическая повторяемость обусловливает скучность городской жизни. Кроме того, берлинская экзистенция в щедринском тексте лишена самости. Берлин и берлинцы разыгрывают роли перед друг другом и иностранцами: просвещенной мировой столицы, бравых офицеров, веселящихся бюргеров, французских кокоток. Немецкая столица и ненавидит Париж, и стремится ему подражать, но эти усилия оказываются безуспешными, поскольку заимствуется лишь форма, а не содержание. Это, в свою очередь, актуализирует мотив вторичности Берлина как эрзац-пространства. Созданный Салтыков-Щедриным образ города -- это урбанистический симулякр, вызывающий отвращение у наблюдателей в силу его миражности.
Литература
1. Жданов С. С. Образ Берлина в поэзии Саши Черного / С. С. Жданов // Филологические науки. Вопросы теории и практики. -- 2015. -- № 3. -- Ч. 2. -- С. 79--84.
2. Лебедева О. Б. Образы Неаполя в русской словесности XVIII -- первой половины XIX веков / О. Б. Лебедева, А. С. Янушкевич. -- Салерно : Vereja, 2014. -- 436 с.
3. Лотман Ю. М. Избранные статьи : в 3 томах / Ю. М. Лотман. -- Таллинн : Александра, 1992. -- Т. 1. -- 479 с.
4. Лыткина О. И. Типология топосных сверхтекстов в русской языковой картине мира / О. И. Лыткина // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. -- 2010. -- № 4 (2). -- С. 607--610.
5. Макашин С. А. За рубежом / С. А. Макашин // Салтыков-Щедрин М. E. Собрание сочинений : в 20 томах. -- Москва : Художественная литература, 1972. -- Т. 14 -- С. 527--555.
6. Меднис Н. Е. Венеция в русской литературе / Н. Е. Меднис. -- Новосибирск : НГУ, 1999. -- 392 с.
7. Оболенская С. В. Германия и немцы глазами русских (ХIХ в.) / С. В. Оболенская. -- Москва : ИВИ РАН, 2000. -- 210 с.
8. Полянская М. Foxtrot белого рыцаря : Андрей Белый в Берлине / М. Полянская. -- Санкт-Петербург : Деметра, 2009. -- 192 с.
9. Рымарь Н. Т. Берлин начала 20-х годов ХХ века в восприятии русской эмиграции / Н. Т. Рымарь, С. В. Сомова // Известия Самарского научного центра Российской академии наук. -- 2012. -- Т. 14. -- № 2--4. -- С. 1031--1034.
10. Салтыков-Щедрин М. E. Собрание сочинений : в 20 томах / М. Е. Салтыков-Щедрин. -- Москва : Художественная литература, 1972. -- Т. 14. -- 704 с.
11. Тиме Г. А. Путешествие Москва -- Берлин -- Москва : Русский взгляд Другого (1919--1939) / Г. А. Тиме. -- Москва : РОССПЭН, 2011. -- 158 с.
12. Топоров В. Н. Петербург и «Петербургский текст русской литературы» / В. Н. Топоров // Топоров В. Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ : исследования в области мифопоэтического. -- Москва : Культура, 1995. -- С. 259--367.
13. Топоров В. Н. Текст города-девы и города-блудницы в мифологическом аспекте / В. Н. Топоров // Исследования по структуре текста. -- Москва : Наука, 1987. -- С. 121--132.
14. Туманов О. Н. Деятельность русских писателей и публицистов по формированию отношения российского общества к Западной Европе (конец XIX --начало ХХ века) / О. Н. Туманов. -- Москва : ЦМИК, 2010. -- 236 с.
15. Шастина Е. М. «Берлинский текст» В. В. Набокова и Э. Канетти / Е. М. Шастина // Филологические науки. Вопросы теории и практики. -- 2015. -- № 6. -- Ч. 1. -- С. 206--209.
16. Panofsky G. S. Nikolai Mikhailovich Karamzin in Germany : fiction as facts / G. S. Panofsky. -- Wiesbaden : Harrassowitz, 2010. -- 181 p.
17. Urban Th. Russische Schriftsteller in Berlin der zwanziger Jahre / Th. Urban. -- Berlin : Nicolai, 2003. -- 240 s.
18. Wirwas U. Der Knabe in Hosen und der Knabe ohne Hosen. Deutsche und Russen aus der Sicht des Satirikers Michail Saltykov-Љиedrin / U. Wirwas // Deutsche und Deutschland aus russischer Sicht 19/20 Jahrhundert : Von den Reformen Alexanders II bis zum Ersten Weltkrieg. -- Mьnchen : Wilhelm Fink, 2006. -- S. 459--487. (In Germ.).
References
1. Lebedeva, O. B., Yanushkevich, A. S. (2014). Obrazy Neapolya v russkoy slovesnosti XVIII -- pervoy poloviny XIX vekov. Salerno: Vereja. (In Russ.).
2. Lotman, Yu. M. (1992). Izbrannyye stat'i. Tallinn: Aleksandra. 1. (In Russ.).
3. Lytkina, O. I. (2010). Tipologiya toposnykh sverkhtekstov v russkoy yazykovoy kartine mira. Vestnik Nizhegorodskogo universiteta im. N. I. Lobachevskogo, 4 (2): 607--610. (In Russ.).
4. Makashin, S. A. (1972). Za rubezhom. In: Saltykov-Shchedrin, M. E. Sobraniye sochineniyy. Moskva: Khudozhestvennaya literatura. 14. (In Russ.).
5. Mednis, N. E. (1999). Venetsiya v russkoy literature. Novosibirsk: NGU. (In Russ.).
6. Obolenskaya, S. V. (2000). Germaniya i nemtsy glazami russkikh (XIX v.). Moskva: IVI RAN. (In Russ.).
7. Panofsky, G. S. (2010). Nikolai Mikhailovich Karamzin in Germany: fiction as facts. Wiesbaden: Harrassowitz. (In Russ.).
8. Polyanskaya, M. (2009). Foxtrot belogo rytsarya: Andrey Belyy v Berline. Sankt-Peterburg: Demetra. (In Russ.).
9. Rymar`, N. T., Somova, S. V. (2012). Berlin nachala 20-kh godov XX veka v vospriyatii russkoy emigratsii. Izvestiya Samarskogo nauchnogo tsentra Rossiyskoy akademii nauk, 14/24: 1031--1034. (In Russ.).