Материал: Одоевский В.Ф.. Тезисы Хомякова

Меморандум В. Ф. Одоевского

"Тезисы Хомякова" -- так называется публикуемая рукопись В. Ф. Одоевского, представляющая без всякого преувеличения огромный живой, а не академический только интерес. Одоевским зафиксирован важный и до сих пор не учтенный факт идейного противоборства, дорисовывающий драматическую историю перерастания дружеских, начавшихся еще в двадцатые годы отношений в неприязнь; значительнее однако другое -- в споре петербургского "мистика"-"прогрессиста" (так многими очерчивалась его позиция) Одоевского и московского славянофила Хомякова с предельной отчетливостью обозначились принципиально разные подходы к проблеме национальной самобытности, определились формулы, громко прозвучавшие в пору "Вех", а ныне -- в период наивного западничества и вульгарного славянофильства -- ставшие расхожими штампами.

К середине 1840-х годов, как ранее уже отмечалось1, стало ясно, что в понимании сути народной жизни Одоевский резко разошелся со своими друзьями-славянофилами. "Неужели же нам суждено, наконец, быть противниками? -- 9 июля 1845 года писал "любезному" другу Одоевскому Хомяков. -- Разумеется, если бы и так, то это нисколько не изменило бы наших старинных дружеских отношений, но прибавило бы много горечи к делу, которое и само по себе уже не больно отрадно. Да неужели это необходимо?"2 Как видим, у Хомякова все еще теплилась надежда на то, что можно сблизить позиции, о многом договориться, что ему удастся привлечь Одоевского на свою сторону, поскольку в "Русских ночах" "Фауст у него сделался славяно-руссом"3. "Мне кажется, все дело в недоразумении, -- писал Хомяков. -- Ни ты, любезный Одоевский, ни другие, которые вместе с тобою всегда желали добра и подвизались за него (как, напр<имер>, Жуковский), вы не вполне оценили минуту современную ни в России, ни вне России. Дело всех людей, всех народов решается собственно у нас, а не на Западе, дело истинное, дело просвещения и жизни, которое гораздо выше и важнее всех так называемых практических вопросов"4. Однако противостояние возникло вовсе не из-за недоразумения или недопонимания -- искания Одоевского шли в ином направлении. Провозгласив, что "девятнадцатый век принадлежит России"5, он вместе с тем прекрасно понимал опасность самоизоляции, высокомерно-презрительного взгляда на Европу, пренебрежения достижениями науки и техники и ратовал за совершенствование форм и условий народного быта, за скорейшее разрешение назревших "практических" вопросов. Писатель считал нелепым "разделение на русских иностранцев и на русских-русских"6, культивировавшееся Хомяковым и его единомышленниками: очевидный смысл такого противопоставления, высказанный еще в 1832 году в стихотворении Хомякова "Иностранка" -- "... ей чужда моя Россия"7, -- Одоевский категорически отвергал. Не признавая такого разделения соотечественников ("все любим Россию"8, -- возражал он Хомякову), Одоевский не мог объяснить себе, как его московские друзья, стремящиеся обнаружить некие самобытные, естественные, созидательные начала русской жизни, чтобы затем способствовать их органическому развитию, оказались в то же время людьми, не осознающими в полной мере природной силы нации. По его убеждению, болезненный опыт петровских реформ убедительно показал, что можно и должно есть не "наш собственный желудок", а переваривать чужое9, иначе говоря, что не следует, осваивая европейские достижения, бояться утраты самобытности. Этого не может и не должно произойти.

Вера Одоевского в силы России, в ее великое будущее не была обусловлена представлениями об исчерпанности, завершенности экономического и духовного развития Европы. Он исходил из того, что каждому народу суждено сыграть свою несомненно важную роль в истории, и был убежден, что пришло время России внести свой вклад в жизнь других европейских наций, возглавить их.

Воспринимая историю как всё изменяющий процесс, как путь прогресса, Одоевский не без удивления обнаруживал, что его московские друзья склонны идеализировать минувшее и в соответствии со своими представлениями, опираясь на отдельные исторические извлечения, пытаются отыскивать в прошлом неизменные, исконно славянские (архетипические, если так можно сказать) черты, хотят таким образом "посредством дотатарской Руси найти закон русской жизни в настоящую минуту": "Мечта! Мечта!" --

упрекал он Хомякова, не допуская возможности обустроить страну "на элементах допотопной Руси, еще не открытых"10.

Однако эти устремления Хомякова, его занятия "историческими призраками" (готфами, венедами и т. п.)11 затронули писателя за живое, и Одоевский наметил для себя план работы:

"Трилогия: Россия и монголы.

1-я часть. Россия до татарского владычества.

2-я часть. Переход к татарским нравам и понятиям. Борьба нравственная.

3-я часть. Россия под игом татар. Борьба материальная"12.

Одоевскому, конечно, хотелось бы понять, что есть собственно русскость и какой была в действительности национальная жизнь до татарского владычества, но он сомневался в возможности сделать это. По его мнению, творческое воображение могло бы представить картины минувшего ("восстановить их поэтически")13, но достоверно определить первоначальные черты нации препятствуют не запечатлевшиеся в истории ряды веков до татарского ига и сложность требующего критического анализа материала, который постепенно входит в научный оборот. Поэтому Одоевский не без иронии заметил: "Новые сведения об истории монголов должны бы заслуживать предпринять следующий труд: отыскать, что есть монгольского в наших преданиях, нравах и обычаях, чтобы, отделивши это, определить, в чем могли состоять истинно Русские нравы и обычаи, а равно и до какой степени наши Летописцы смотрели на происшествия сквозь монгольскую призму" (20, 82).

Автор "Русских ночей" считал национальное конституирующим началом. Потому в новелле о Бахе говорится, что итальянская музыка открыла Магдалине, жене композитора, "новый, неразгаданный мир": "Итальянская кровь, в продолжение сорока лет... сорока лет! обманутая воспитанием, образом жизни, привычкою, -- вдруг пробудилась при родных звуках..."14. Пробуждаются "полуденные страсти", которые Магдалина старается подавить, и, хотя она продолжает заботиться о Бахе, поздно проснувшееся чувство и мысль о недостижимости счастья терзают ее до самой смерти. По Одоевскому, национальное непреодолимо как в человеке, так и в государстве. В 30-е годы он даже заявлял, что важен не тип государственного устройства, а его национальная природа, что "есть правление русское, английское, французское, а отнюдь не представительное, монархическое или республиканское" (38, 20). Однако, по мнению писателя, изначальные свойства народа не могли не претерпеть в течение веков существенных перемен, а потому он предлагал Хомякову искать русские черты в действительности -- "в настоящей жизни народа во всех его классах"15. Весьма скептически относясь к намерениям друга постичь, изучая патриархальное прошлое, самобытные формы быта и коренные национальные черты, Одоевский советовал поступать по-другому: "...ищи в себе, во мне", -- и продолжал вызывающе: "даже в Булгарине"16. Одоевский, будучи человеком деятельным, не мог не удивляться тому, что его московские друзья, люди, безусловно, горячо любящие родной народ, в сущности, ничего не делают для улучшения его жизненных условий и просвещения. Поэтому особенно несправедливым и обидным должно было показаться ему замечание Хомякова о книгах для народа: и "Сельское чтение", издававшееся Одоевским вместе с А. П. Заблоцким, в статье "Мнение иностранцев о России" Хомяков причислил к числу неудач, вызванных "отсутствием живого сочувствия и живого сознания"17, непониманием действительных потребностей крестьянства. Получалось, что Хомяков обвинял Одоевского в том, в чем тот в свою очередь не мог не упрекать московских приятелей-славянофилов. Каким бы ни было "Сельское чтение", но отсутствие "живого сочувствия" Одоевский усматривал как раз в неучастии в деле улучшения народного благосостояния и быта. Одоевский, впрочем, считал, что в москвичах вообще много беззаботной лени -- "одного из старых славянских элементов"18, и это его настораживало. Он написал о своих опасениях Хомякову 20 августа 1845 года, сравнив недвижность славянофилов с неподвижностью камня, препятствующего органическому развитию под ним или преграждающему реку.

Одоевский, оставаясь верен друзьям и не желая разрыва отношений с ними, однако не одобрял тех идей, которые они выдвигали. Побывав в мае 1842 года в Москве, он

почувствовал перемены в умонастроениях и сразу же стал противником возникшего здесь нового направления, окрещенного им "православным мистицизмом". "1842. Москва изменилась. Прежде в мыслящей ее половине жили немцы, теперь мыслящие люди православны в высшей степени, -- читаем в одной из записных книжек писателя. -- Изучение памятников, возбужденное скептицизмом школы Каченовского, произвело род православного фанатизма, который дошел до того, что умные люди почитают нужным давать разумный смысл всему нелепому застывшему в Москве. Молодежь donne en plein la dedans <попала прямо в ловушку. -- фр.>: Хомяков, диалектический ратоборец, очень рад, что нашел поприще бесконечное для своего игривого ума и разумной шутки. Боюсь, чтобы это направление не дошло до апотеозма московских тетушек. Между тем учение ex officio <обязывает. -- лат.>, так, н<апример>, Морошкин отыскивает заповедную Русь, и их изыскания весьма замечательны" (95, 112). По всей видимости, чтобы не упрекать себя в предвзятости. Одоевский побывал на лекциях Ф. Л. Морошкина и окончательно укрепился в своей к нему неприязни. По его словам, Ф. Л. Морошкин, высокий человек простой наружности, "говорит красноречиво к нелепому наслаждению, но это не мешает профессору" (95, 112)19.

В приведенной выше яркой, полной сарказма характеристике московской интеллигенции и Ф. Л. Морошкину, одному из ее вдохновителей, противопоставлен Хомяков как действительно крупная и симпатичная личность. Его новые увлечения Одоевский по-дружески готов оправдать: открылось новое поприще для интеллектуальной, хотя и не безобидной игры. В свою очередь Одоевский был желанным собеседником Хомякова. "Насилу дождался я слушателя"20, -- сообщал он А. В. Веневитинову.

Очевидно, взаимная приязнь не позволила резко обозначить разногласия, тем более, что пребывание писателя в Москве было кратковременным. Одоевский "все прежний, даже в лице мало перемены; я, -- писал Хомяков, -- как будто вчера с ним виделся, так с первого раза он мне представился Одоевским 32-го года21. <...>В умственном отношении точно то же. По-прежнему хочет самых свежих устриц и самого гнилого сыра. т. е. современности индустриальной и материальной, и древних знаний Алхимии и Каббалы"22. Однако ни Одоевский, ни Хомяков, осознававший себя борцом за идею патриархального, безыскусственного "быта областного с глубоким смыслом государства, представляющего нравственное и христианское лицо"23, уже не были прежними.

Вскоре выявилось между ними, пользуясь словами Хомякова, "много разрывов", возникла угроза вражды, однако поскольку ни тот, ни другой не желали стать противниками и надеялись сохранить душевное тепло и взаимное расположение, то становилось необходимым до конца высказать свои убеждения и обсудить их; "грех не стараться об устранении всех возможных недоразумений и разрывов"24, -- писал в 1845 году Хомяков Одоевскому. И хотя, судя по опубликованной переписке, избежать противоборства было уже невозможно, все же стремление вопреки всему достичь взаимопонимания или, на худой конец, избежать публичных столкновений привело к той встрече, отчет о которой составил В. Ф. Одоевский со всею возможной тщательностью, памятуя о "диалектическом наездничестве" друга.

Листы переплетенной рабочей тетради, на которых записан меморандум, разделены надвое: правая часть отведена собственно тезисам, левая же имеет название "Поправки Хомякова". Это, хотя все поправки и запись сделаны рукой Одоевского, думается, дает основания предполагать, что, во-первых, документ был известен Хомякову, а следовательно, точно фиксирует его суждения, и, во-вторых, что он не предназначался лишь для личного архива. Можно только гадать, почему Одоевский счел нужным зафиксировать суть и логику спора: то ли чтобы избежать в дальнейшем упреков в неточности, искажении деталей или смысла и т. п., то ли чтобы познакомить с полемикой знакомых (может быть, Н. Ф. Павлова, Е. П. Ростопчину). К сожалению, меморандум не датирован, однако, судя по другим соседствующим материалам, в частности, и по записи нового адреса Ф. М. Достоевского ("на углу Малой Морской и Вознесенского пр<оспекта>, дом Шиля, в квартире Бреммера>, куда, как известно, писатель переехал весной 1847 года), можно предполагать, что встреча произошла не ранее 1846-го. а скорее всего перед отъездом Хомякова за границу в 1847 году.

Привожу текст документа, воспроизводя его особенности: вычеркнутое карандашом дается в квадратных скобках, сделанные сразу же поправки -- в фигурных скобках, дописанное выделяется курсивом, подчеркнутое -- разрядкой, конъектуры обозначаются угловыми скобками; * -- значок и сноска Одоевского.