Статья: Особенности аналитического и синтетического развития французского языка

Восходящее движение обусловило последовательное соединение формантов в слово-предложение и далее -- в слово, фразу, речь, а соответственно, и общее развитие синтетизма индоевропейских языков. Восходящее движение синтетично.

Однако, в отличие от нисходящего движения, результат восходящего движения не увеличивается со временем: итогом всегда является потенциальная языковая единица ареала -- слово-предложение или слово, и далее -- фраза, речь. Эта вневременная характеристика восходящего кинетизма позволяет понять причины как сохранения синтетических форм, так и их появления в процессе эволюции даже такого аналитического языка, как французский.

Этот вывод кажется неожиданным, поскольку в истории французского и других романских языков, в исторической лингвистике в целом широко распространено толкование языковой эволюции как процесса «упрощения», проявляющегося, в частности, в замене «сложных синтетических» форм «простыми аналитическими». Например, так полагал Б. А. Серебренников [1, с. 113-114; 225], который считал «экономию физиологических усилий» главной движущей силой языковой эволюции и полагал, что «прогрессивный» аналитический строй языка является «технически более совершенной системой», поскольку «значение, выраженное особой формой, легче воспринимается, чем конгломерат значений, выраженный одной формой» (критику см. [5]).

Схожие идеи высказывал В. Ф. Шишма- рев, который соединил «тяготение к конкретности, наглядности в выражении мысли» с «упрощением», проявляющимся в замене «сложных традиционных глагольных форм» новыми «составными» и в образовании «новых форм, когда фонетические изменения привели к звуковому совпадению ряда прежних, тем самым затрудняя понимание речи» [7, с. 119].

Между тем, как было показано выше, не все латинские синтетические формы автоматически заменялись аналитическими. Более того, судьба аналитических конструкций, появившихся уже в латинском языке, могла быть различной в разных романских языках. Так, эволюция аналитических конструкций типа habeo epistulam scriptam завершилась формированием сложных видовременных форм глагольного спряжения во французском языке: j'ai йcrit (une lettre) и других романских языках, например, в итальянском: ho scritta (Jettera) и испанском: ha escrito (carta). Напротив, эволюция аналитических конструкций типа cantare habeo завершилась формированием синтетических форм будущего времени во французском языке --je chanterai, итальянском -- cantero, испанском, каталанском -- cantarй, португальском -- cantarei; но: в сельвском -- vegnel a cantar (< venio ad cantare), сардинском -- deppo/appo cantare (< debeo/habeo cantare), румынском -- voi cоnta (< volo cantare), некоторых южных говорах итальянского языка -- aggio a canda (< habeo ad cantare), -- эти конструкции остаются по-прежнему аналитическими.

Другой пример развития синтетизма французского языка -- образование синтетических аналогических форм прилагательных женского рода на -е типа grand--grande; doux -- douce; vert -- verte, etc., т. е. тех прилагательных, которые в латинском языке имели одну форму для мужского и женского рода, а другую -- для среднего (так называемые прилагательные двух окончаний) или одну форму для мужского, женского и среднего рода (так называемые прилагательные одного окончания): grandem, m-f (лат. яз.) > grand, m-f (старофранц. яз.) > grand, m: grande, f (совр. франц. яз.). Первые аналогические формы прилагательных женского рода зафиксированы уже в «Песни о Роланде», широкое распространение получают в XIV-XV веках (подробнее см. [3]).

Таким образом, в процессе языковой эволюции есть явления как аналитического, так и синтетического развития французского языка, а это означает, что нельзя однозначно утверждать, что все языковые изменения, произошедшие в процессе формирования и эволюции французского языка, обусловлены общеязыковым развитием аналитизма. Следовательно, решив вопрос о причинах аналитического и синтетического развития французского языка в целом, а также о причинах более интенсивного аналитического развития французского языка, обратимся к выбору тех синтетических латинских форм, которые были последовательно заменены аналитическими французскими.

Для этого необходимо снова обратиться к схеме № 3 и к теории Г. Гийома, который, размышляя об эволюции индоевропейских языков, достигших III конечного этапа глот- тогенеза, заметил: «La diachronie structurale des langues les plus йvoluйes en est prйsentement а ce rйsultat. Ira-t-on plus loin? Ou la limite indйpassable structuralement est-elle atteinte? Il est difficile de rйpondre en toute certitude а une telle question, mais il existe des raisons sйrieuses de supposer que le systиme structural а trois intйgrales, qui est celui de nos langues, est un aboutissant impossible а dйpasser» [15, с. 118] (Структурная диахрония наиболее развитых языков в настоящее время пришла к этому результату. Пойдет ли она дальше? Или достигнут структурно непреодолимый предел? Трудно с полной уверенностью ответить на подобный вопрос, но есть серьезные основания предполагать, что структурная система с тремя интегралами, свойственная нашим языкам, является результатом, который невозможно превзойти).

Подчеркнем, что Г. Гийом говорил о завершении формирования структурного типа L индоевропейских языков, но не об их эволюции в целом, поскольку, по его мнению, «конечная цель прогрессивного развития языка в исторической перспективе» (La fin visйe par le dйveloppement progressif du langage dans le temps historique) состоит в том, чтобы создать представлению (le reprйsentй), т. е. языку, и выражению (l'exprimй), т. е. речи, свое собственное пространство [11, с. 29].

Действительно, индоевропейские языки прошли все три выделенных Г. Гийомом этапа от слова-предложения как языковой единицы I ареала к лексическому слову как языковой единицы III ареала. Однако само слово-предложение как цельнофразовое многосложное единство, по определению И. И. Мещанинова, внешне напоминающее слово, с одним законченным смысловым содержанием, но соответствующее предложению (подробнее см. [2, с. 117-128]), не исчезает с появлением лексического слова, поскольку во многих индоевропейских языках, в том числе и современных, можно встретить подобные слова-предложения.

Речь идет прежде всего о глагольных формах, заключающих в себе грамматический формант, или граммему лица, как, например, в латинском и русском языках. Так, известное выражение veni, vidi, vici -- пришел, увидел, победил является по сути словом-предложением, т. е. одновременно и словом, формой глагольного спряжения, и предложением со сказуемым и субъектом действия «Я», инкорпорированным в глагольную форму в виде флексии -i.

Однако, при сохранении слова-предложения сохраняется определенная интерференция языка и речи, свойственная I начальному ареалу. Как слово, слово-предложение является единицей языка и формируется в оперативном времени слова, но как предложение, слово-предложение является уже единицей речи, а значит, должно формироваться в оперативном времени фразы: эта разница в формировании слова и фразы хорошо видна в таблице 3 при сравнении трех последних этапов глоттогенеза.

Получается, что «конечная цель прогрессивного развития языка в исторической перспективе» не достигнута, следовательно, языковая эволюция должна продолжиться, чтобы язык и речь получили свое собственное пространство, а для этого необходимо окончательное исчезновение слова-предложения.

Чтобы указанные выше глагольные формы veni, vidi, vici -- пришел, увидел, победил перестали быть словом-предложением, а стали только словом, «глаголом в собственном смысле», необходимо «освободить латинский глагол от субъектной функции» [2, с. 120], а именно -- вычленить субъект действия «Я», инкорпорированный в глагольную форму в виде флексии -i.

Именно это происходит в истории французского языка: редукция конечных гласных и оглушение конечных согласных разрушает глагольную флексию и ведет к потере различия французских форм по лицу, например: canto, cantas, cantat > chante, chantes, chante, обуславливая необходимость все более и более регулярного употребления личных местоимений.

Следовательно, употребление приглагольных личных местоимений как специальных служебных элементов и формирование аналитической формы глагола по модели «граммема + лексема» (je + chante, tu + chantes, il + chante) обусловлены дальнейшим преобразованием слова-предложения в слово (о причинах образования аналитических форм типа il a chantй см. [6]).

Поскольку для преобразования слова-предложения в слово необходимо выделить и вынести за пределы глагольной формы грамматический формант, выражающий логическое лицо, т. е. граммему лица, то именно это языковое изменение и происходит в процессе эволюции французского языка. Остальные граммемы -- времени и наклонения -- соединены с лексемой в синтетической форме французского слова, (например, табл. 3).

Таблица 3

Глагольные формы латинского и французского языков системы несовершенного вида

Необходимость предоставить глаголу специальные формы, выражающие логическое лицо и служащие ему внешней опорой инциденции, завершается во французском языке созданием системы личных (je, tu, il, elle, nous, vous, ils, elles)., указательных (celui, celle; ceux, celles; ce, ceci, cela, зa), притяжательных (le(s) mien(s), la (les) mienne(s); le, la, lesnфtre(s), etc.), относительных {qui, que, quoi, lequel, laquelle, lesquels, etc), вопросительных (qui, que, quoi, qu'est-ce que? qui est-ce que? etc.) и неопределенных (on; quelqu'un, quiconque, chacun; aucun, autre; etc.) местоимений.

Согласно последним исследованиям, посвященным возможному или невозможному опущению субъектного местоимения в разных языках («pronoun-dropping», «null-subject»), уже в старофранцузском языке количество предложений с невыраженным подлежащим сокращается с 60-80 % в ранних французских текстах IX-XII веков до 5-40 % в текстах XIII века [8]. Обязательное употребление личных субъектных местоимений при глаголе, в том числе в безличных конструкциях, становится нормативным с XVII века: Ш. Мопа (Ch. Maupas) и Ф. Малерб (Fr. de Malhe^) пишут об обязательном употреблении личных местоимений [9, vol. Ш-2, р. 477], а Кл. Вожла (Cl. Vaugelas) называет опущение местоимений архаизмом и «варваризмом» [3, с. 429].

Такой же процесс выделения грамматического форманта лица происходит в системе имени, получающем свою препозитивную отделяемую морфему -- артикль.

Как указывает Л. М. Скрелина, артикль -- это «кардинальное лицо, выделенное из существительного, превратившееся в отдельную морфему и получившее в то же время нагрузку указывать изменения экстенсии имени в речи, частью которой имя становится при переходе из языка. <...> В диахронической перспективе (или ретроспективе) такое развитие свидетельствует о высвобождении лица из корпуса имени, подобное тому высвобождению, которое наблюдается в глаголе относительно порядковых лиц» [2, с. 309; 311].

Таким образом, артикль -- это препозитивная граммема лица, выделенная из формы существительного и вынесенная за ее пределы для того, чтобы существительное, точно так же, как и глагол, перестало быть словом-предложением и стало словом-именем в собственном смысле.

На это направлены языковые изменения, разрушающие именную флексию: редукция конечных и послеударных гласных, оглушение конечных согласных, например: rosв, rosae, rosam, rosв > rose; lupi, lupo, lupum, lupo > loup, ведут к потере различия форм существительных по числу и падежу. Артикли и другие детерминативы имени, употребляющиеся все более и более регулярно, становятся основным средством выражения грамматических значений существительного.

Важно подчеркнуть, что и здесь вычленяется именно грамматический формант лица, который получает свой знак в речи, -- артикль. Семантический формант лица -- имплицитный, инкорпорированный в основе слова, -- остается в структуре имени в качестве внутренней опоры, необходимой для формирования существительного как слова, т. е. единицы языка.

Г. Гийом объясняет это явление тем, что в современном французском языке существительное отличается внутренней двойственностью лица (la dualitй intйrieure de la personne de substantif) [14, р. 130]. Л. М. Скрелина уточняет: «Будучи поддержкой инциденции, лицо остается в имени. Будучи поддержкой экстенсии, лицо покидает имя и составляет отдельную часть речи: артикль» [2, с. 309].

Употребление артикля во французском языке становится нормативным также с XVII века. Как отмечает Ф. Брюно, начиная с эпохи Вожла, артикль регулярно употребляется в большинстве значений, свойственных ему в современном языке [9, Vol. IV-2, p. 763].

Необходимость предоставить существительному свои специальные формы для выражения лица в речи завершается во французском языке созданием системы детерминативов: артикли (le, la, les, un, une, des, du, de la), указательные (ce, cet; cette; ces; etc.), притяжательные (mon, ma, mes, notre, nos, leur, leurs; etc.), вопросительноотносительные (quel, quelle, quels, quel? quelle? etc.), неопределенные (aucun, aucune; aucuns; tel, telle, tels, certain, certaine; tout, toute, tous, etc.).