Институт археологии РАН
Отложенные инновации или несостоявшиеся изобретения?
А.Н. Сорокин
Аннотация
отложенный инновация открытие эволюционизм
Статья посвящена критике гипотезы «отложенных инноваций», в соответствии с которой значительное число изобретений, получивших развитие на поздних этапах эволюции человеческого общества, стали известны значительно раньше - часто за тысячи и десятки тысяч лет до их массового внедрения в жизнь. Источниковедческая критика показывает, что в условиях каменного века невозможно длительное сохранение культурного явления в скрытом виде, когда оно не проявляется сколько-нибудь заметно ни в живой культуре, ни в археологическом материале. Это следует из того, что единственным носителем информации служит первобытный коллектив, и любая инновация может ретранслироваться во времени и пространстве исключительно в виде живой культуры и в тех следах, которые впоследствии фиксируются археологами. А все случаи возникновения похожих явлений и артефактов при отсутствии цепочек традиционных связей, передаваемых наследственным путем и контактами популяций, являются продуктами вторичных открытий так и не состоявшихся некогда изобретений.
Ключевые слова: отложенные инновации, ноосфера, информационная среда, биогеоценоз, поведенческая модель, верхний палеолит.
Abstract. This article is concerned with critic of “deferred innovations” hypothesis whereby the most of inventions that were done in later stages of human society's progress had been known long before its mass adoption. Source studies show that the long-continued hidden preservation of cultural phenomenon in Stone Age environment when it doesn't appear in real culture or archaeological materials is impossible. It follows from that prehistoric community was the singular holder of information and every innovation could be relayed in time and space only as real cultural remains that archaeologists record in our times. All the cases of appearances of similar phenomena and artifacts without chains of traditional relations trans-ferred by ancestral and communication way is the products of repeated discoveries of failed inventions.
Keywords: Upper Paleolithic, “deferred innovations” hypothesis, noosphere, informational surroundings, biogeocenosis, behavioral model.
Где начало того конца, которым заканчивается начало?
Козьма Прутков
Все новое - это хорошо забытое старое.
Народная мудрость
Введение: постановка проблемы
Не приходится сомневаться, что любое событие имеет свою реальную историю - оно когда-то начинается и через какое-то время заканчивается. Это же в полной мере относится и к жизни артефактов. Все они однажды зарождаются, достигают максимума распространения и, наконец, бесследно выбывают из употребления. И только попав в руки археолога, они неожиданно получают вторую жизнь. Тем не менее, при всей, казалось бы, простоте ситуации отследить начало зарождения любого события, явления и артефакта бывает чрезвычайно сложно, если вообще возможно. Картину осложняет еще и то, что многие события и явления повторяются, а вещи разных эпох бывают внешне до удивления похожими друг на друга. И только придирчивый источниковедческий анализ спорадически позволяет заметить различия между ними и установить призрачность внешнего сходства или, напротив, показать их практическую идентичность и взаимосвязь.
Не так давно в противовес гипотезе первобытных революций [Чайлд, 1952; Шнирельман, 1989; Башилов, 1999; Вишняцкий, 2000, 2006, 2008] в трудах Л.Б. Вишняцкого получила логическое развитие теория эколого-демографического эволюционизма, в рамках которой автор разработал оригинальную модель «отложенных инноваций» [Вишняцкий, 2010]. Ничего в целом не имея против эволюционизма, хочу, тем не менее, высказать некоторые соображения по части вышеупомянутой модели, ибо она вызывает известные сомнения.
При разработке гипотезы «отложенных инноваций» Л.Б. Вишняцкий исходит из посылки, что значительное число изобретений, получивших развитие на поздних этапах эволюции человеческого общества, стали известны значительно раньше их массового внедрения в жизнь. Он пишет: «... Многие культурные инновации, имевшие место в преистории, были потенциально возможны задолго - часто за тысячи и десятки тысяч лет - до их реализации на практике». И добавляет: «Чтобы стать культурно значимой и археологически уловимой инновацией, вновь изобретенная или заимствованная черта (вещь, идея или вид поведения) должна быть востребована, внедрена в практику, а хронологическая дистанция между первым и вторым может быть огромной» [Вишняцкий, 2010, с. 37]. Полностью согласен с утверждением о востребованности обществом и необходимости практического внедрения любого нововведения. В противном случае оно не состоится и вряд ли вообще его следы будут зафиксированы археологически. А вот положение о том, что хронологическая дистанция между изобретением и его реальным внедрением «может быть огромной - в тысячи и десятки тысяч лет» по обстоятельствам, на которых остановлюсь ниже, вызывает законное сомнение.
Подходя к логическому выводу из вышеизложенного, Л.Б. Вишняцкий формулирует главную идею: «.Для обозначения тех случаев, когда широкому распространению культурного явления предшествует длительный период, в течение которого оно, будучи в принципе известным, не проявляется сколько-нибудь заметно ни в живой культуре, ни в археологическом материале, можно использовать термин “отложенные инновации”» [Вишняцкий, 2010, с. 37].
В качестве примеров, иллюстрирующих модель «отложенных инноваций», он приводит широко известные данные, что «глиняные изделия и шлифованные каменные орудия впервые появляются в ряде районов Европы и Азии уже в середине верхнего палеолита, 20-25 тыс. л. н.» [Там же]. И продолжает: «Будучи достаточно хорошо известными людям того периода, они все же остаются долгое время редкостью, не получая большого распространения. Последнее происходит лишь в неолите, когда два названных палеолитических изобретения действительно становятся культурно значимой инновацией, и их повсеместное внедрение в практику даже маркирует начало новой археологической эпохи» [Там же]. Таким образом, если воспринимать буквально, то вместо революционных скачков в качестве двигателей исторического прогресса (или в дополнение к ним) Л.Б. Вишняцким предлагается модель перманентного эволюционного развития явлений и технологий. Суть этого процесса, судя по всему, состоит в длительном внутриутробном этапе созревания предпосылок взрыва, когда изобретение формально состоялось, но зародыш подобно бактерии находится в анаэробном состоянии, зримо не проявляясь и лишь ожидая своего часа - наступления благоприятных условий для его развития и расцвета. Действительно, оба примера, которые он приводит, существуют, и в данном случае сложно что-либо возразить, ибо шлифованные изделия и керамика как будто реально появляются еще в верхнем палеолите, но только в неолите они становятся символами эпохи Объем работы не позволяет останавливаться на дискуссии о путях неолитизации в формах агро- и агонеолита [Хлобыстин, 1978, с. 94; Хлобыстин, 1998; Долуханов, 2003; Мазуркевич, Долбунова, Кулькова, 2013; Древнейшая керамика ..., 2013]. Примем лишь как данность факт того, что и керамика, и шлифованные орудия по-прежнему служат эпохальными признаками неолита [Археология: Неолит ..., 1996].. Тем не менее, попробуем разобраться, так ли обстоит все на самом деле или в данном случае мы сталкиваемся с подменой понятий.
Обсуждение гипотезы
Зададимся вопросом: а что именно появляется в верхнем палеолите - керамика и шлифованные орудия или нечто иное, лишь внешне сходное с тем, что будет определять понятие «неолит»? Полагаю, что ответ на этот вопрос сложнее, чем он выглядит на первый взгляд. Изучение проблемы показывает, что в отношении керамики далеко не все обстоит столь примитивно, как на словах, и слабообожженные изделия, происходящие из граветтских слоев стоянок Дольни Вестонице, Павлов [Paleolit Moravy a Slezska ..., 1994; Soffer, Vandiver, 1997] или Зарайская [Амирханов, 2000, с. 182; Цетлин, 2000], - это все же никак не керамическая посуда. А ведь именно ее мы, прежде всего, и имеем в виду, когда оперируем термином «керамика» в связке с понятием «неолит». И дело не только в степени обжига и морфологии тех самых «окатышей», которые выдаются за керамику, а в том, что эти артефакты - подчеркну это особо - не являются фрагментами посуды.
Скорее всего, комочки слабообожженной глины, находимые на граветтских стоянках, имеют к керамике весьма опосредованное отношение, несмотря на то что они реально побывали в огне. Причем, судя по всему, оказались они в огне не случайно, а намеренно, но попали они туда не из-за того, что из них пытались изготовить посуду, а совсем по другому поводу. Выскажу предположение, что эти ожелезненные глины попадали в огонь исключительно из-за специфической технологии получения широко распространенного неорганического красителя - охры. Как известно, охра представляет собой природный пигмент - гематит (Fe2O3), состоящий из смеси гидрата окиси железа и глины [Энциклопедический словарь ..., 1897]. Само ее название переводится с греческого языка как «изжелта-бледная» или «бледно-желтая». Охра в изобилии встречается в природе. Ее натуральный цвет - желтый, а основные оттенки - от светло-желтого до коричнево-желтого и темно-желтого. Красная охра готовится большей частью обжиганием желтой охры, в результате по своему составу она представляет собой не что иное, как смесь безводной окиси железа с глиной. Немаловажно и то, что в результате обжига происходит не только изменение цвета и полученные окатыши можно использовать в качестве карандашей, но и то, что их проще становится дробить, растирать и применять как порошок в обрядовых действиях.
Не вызывает сомнения, что охра имела в жизни палеолитического человека весьма важное и до конца пока еще неоцененное значение. На это указывает ее широкое использование в погребальном обряде и наскальной живописи [Бадер, 1998; Житенев, 2012, 2014]. Можно вспомнить и факты окрашенности культурных слоев многих верхнепалеолитических стоянок. Между тем, хоть охра и является природным минералом, имеющим широкое распространение, далеко не всякое исходное сырье можно использовать в качестве красителя без предварительной подготовки. Судя по всему, потребность в красящих веществах и должна была с неизбежностью породить технологию их производства. В отличие от угля, который легко получить в неограниченных количествах путем обжига любой органики и который составляет до известной степени один из компонентов естественной среды обитания человека, полноценные минеральные красители имеются далеко не везде. И человек должен был найти способ их получения и закрепить данную технологическую операцию. Тут как нельзя кстати и пригодились железистые глины, при известном обращении с которыми стабильно достигался необходимый эффект. Широкое распространение этого природного минерала при соответствующей потребности рано или поздно обязано было привести к тому, что количественные наблюдения за случайно попадавшими в костер и менявшими цвет кусками глины привели к качественному сдвигу - закреплению опыта трансформации материала и фиксации на практике данной технологической операции. В результате из насущной общественной потребности в красящих веществах вполне естественным путем и сформировалась технология «прожаривания» железистых глин, имевшая вполне практический выход - уплотнение исходного вещества и придание ему яркой цветности. При этом длительность и степень каления непосредственно сказывались на колере конечного продукта. Помимо прочего, процедура обжаривания сырья позволяла использовать заготовку как в виде карандашей, так и, после ее измельчения, в виде порошка. Широчайшее пролонгированное распространение данной технологии по всему свету в разное время не позволяет считать, что она является некой отложенной инновацией. Судя по всему, мы имеем дело с многократными и независимыми случаями ее зарождения естественным путем. Не удивительно в этой связи, что ее воспроизводство не ограничено ни временем, ни пространством.
Таким образом, технология «обогащения» железистого глинистого сырья и получения из него охры, кроме внешнего сходства конечного продукта с терракотой и использования для этого обжига, не имеет ничего общего с гончарным производством. Морфология окатышей из стоянок Дольни Вестонице, Павлов и Зарайская такова, что ничем иным, кроме производства охристых палитр, она, вероятнее всего, быть не может Нельзя исключать ситуации, когда в случаях малого содержания в глине гематита необходимого красочного эффекта на выходе не достигалось, окатыши оказывались, по существу, керамическим шлаком. Вероятность такого исхода весьма высока в силу того, что образцы породы выбирались «на глазок». Это может объяснить значительные запасы готовой, но неиспользованной продукции в вышеупомянутых стоянках.. Это означает, что утверждение об изобретении керамического производства «уже в середине верхнего палеолита, 20-25 тыс. л. н.» [Вишняцкий, 2010, с. 37] не совсем верно и желаемое выдается за действительное. Отмечу также, что в настоящее время возраст даже наиболее древних из известных керамических сосудов из Восточной Азии существенно моложе цифр, озвученных Л.Б. Вишняцким [Кузьмин, 2013]. При этом никаких отложенных инноваций и перерывов в развитии соответствующих керамических культур, насколько можно судить по имеющимся материалам, не наблюдается [Жущиховская, 2004; Ветров, 2008, 2010].
Что касается шлифовки, то дело, по-видимому, обстояло аналогичным образом. Судя по всему, здесь мы можем говорить о зарождении технологии естественным путем. Хорошо известно, что в процессе работы заготовки и особенно их рабочие и аккомодационные участки подвергаются снашиванию и стачиванию. Заполированность в результате использования артефактов происходит на них естественным образом, являясь, по существу, одним из стандартных видов сработанности [Семенов, 1957, 1968; Семенов, Коробкова, 1983]. Это относится как к органическому сырью (кость, рог, бивень), так и к камню. Чем мягче и пластичнее материал, тем - при соответствующих условиях - реальнее и быстрее конечный результат. Наиболее просто шлифуются костяные и роговые орудия, впрочем, мягкие породы камня не составляют в этом ряду особого исключения. Из подобного практического навыка и вырастает естественным образом «изобретение» шлифованного изделия. Причем даже в тех индустриях, где шлифовка хорошо известна, во многих случаях ограничивались ее необходимым минимумом. Шлифовалось не все подряд, а исключительно рабочие лезвия (еще раз замечу, что происходило это чаще в процессе их срабатывания, а никак не изначально). А кроме того, первоначально обрабатывались исключительно мягкие породы камня, которые и срабатываются (шлифуются) обычно естественным путем. В отличие от них полировка кремня, диорита, нефрита, базальта и других твердых пород - это уже более позднее, чем палеолит, время. И оно вполне сопрягается с тем, что в отечественной литературе обозначают термином «неолит». Таким образом, и этот тезис Л.Б. Вишняцкого оказался не совсем точен.
Должны ли мы предполагать присутствие «отложенных инноваций» или передачу традиций внеконтактным путем, когда изучаем микрорезцовую технику, если она известна почти по всему Старому Свету [Кларк, 1977; Палеолит мира ..., 1978; Excavations at ..., 1997; Палеолит мира ..., 1989; Ducrocq, 2001; Нужний, 1992, 2006; Сапожников, Сапожникова, 2011]? Или логичнее предположить, что она неизбежно появлялась в тех случаях, когда к этому приводило развитие пластинчатых индустрий и потребность во вкладышевых орудиях? Оговорюсь: могла приводить, но отнюдь не всегда приводила, ибо известно достаточное число пластинчатых и микропластинчатых индустрий, в которых не фиксируется микрорезцовая технология.
А были ли некие «отложенные инновации», когда речь идет о возникновении вкладышевой техники и геомикролитов? Нет, и еще раз нет. В противном случае все свелось бы к постоянному поиску единственного источника их изобретения, последующего внутриутробного существования в безвоздушном пространстве и неожиданному немотивированному распространению.
Совершенно очевидно, что в каменном веке ноосферы [Вернадский, 1997] не существовало и единственным способом передачи информации было непосредственное общение одного человека с другим. При этом не некая мифическая субстанция, как флогистон, а лишь конкретная популяция являлась носителем знания. Это означает, что изобретение в эпоху первобытности не могло существовать само по себе, не проявляясь, как утверждает Л.Б. Вишняцкий, сколько-нибудь заметно ни в живой культуре, ни в археологическом материале [Вишняцкий, 2010, с. 37]. Оно неотделимо от конкретных биологических носителей и способно существовать исключительно вместе с ними, в их головах, в живой культуре и тех следах, которые впоследствии фиксируются археологически. Разумеется, далеко не все следы сохраняются до реального археолога, но это не отменяет самой необходимости носителя знания. Без него никакие инновации существовать не в состоянии. Подчеркну особо, речь идет не о конкретном изобретателе тех или иных артефактов или технологий, а именно о носителе информации, технологий и норм вне зависимости от того, кто выступает в данном качестве - отдельный индивид или социум в целом. Впрочем, для эпохи первобытности вернее будет говорить как раз о социуме, ибо роль отдельной личности в то время вряд ли была значительной [Поршнев, 1979]. Во всяком случае, никаких реальных примеров этого археология и история нам не дают. А кроме того, закрепление инновации, ее внедрение в обиход и превращение в жизненную потребность и, следовательно, традицию в любом случае невозможны силами одного человека. Для этого в качестве стартовых необходимы усилия социума, а впоследствии - и нескольких поколений. Лишь с возникновением ноосферы и письменности виртуальная реальность способна оторваться от своего биологического носителя и существовать без него, принимая обличье действительности. Чего никак нельзя сказать о временах каменного века.