Одно из ярких «долгоиграющих» впечатлений детства - патефон. В одноименном стихотворении этот магический предмет играет роль как своеобразного атрибутивного «документа» эпохи, примечательной автобиографической детали (и даже индикатора социального положения семьи), так и выступает в качестве метафоры времени, течения / «кружения» жизни: «А время пластинкой кружилось, / Шальные летели года, / Но дни эти в памяти живы - / Со мною они. Как тогда» [Там же, 58].
Сила впечатлений и воспоминаний, связанных с патефоном, еще и в его песенно-музы-кальной предназначенности. Марийский этнофор - это в национальной литературе подчеркивается повсеместно - чрезвычайно чувствителен к музыке, песне. Здесь же элиминируется ожидаемый этнический компонент, среди музыкальных упоминаний - фамилии советских исполнителей (Утесов, Шульженко, Козин). В стихотворении «Первый велосипед» [Анисимов 2008, 59] обозначенное транспортное средство - вознаграждение мальчика за взрослый труд - в восприятии лирического субъекта олицетворяет собой одну из редких больших радостей военного детства. Это важная стадия взросления, новая грань социальной самоидентификации. Стихотворения Э. Анисимова свидетельствуют о том, что вещь в своем художественном бытовании нередко возводится в категорию духовную, становится значимой эмблемой индивидуальной памяти человека. поэт анисимов лирический
Один из «порталов» памяти в поэтической модели мира Э. Анисимова - музей. Но здесь лирического героя посещают воспоминания иного рода - глобальные, исторические, не привязанные к событиям собственной жизни. Музейные экспонаты вместо героического обращают к трагическому, погружают в далекие от патриотического пафоса раздумья: «Не слышно здесь шума, / Здесь властвуют думы, / Но время здесь мчится / Горячей жар-птицей. / Гляжу я в былое, /Встают предо мною / Кровавые годы /И беды народа, /И путь сквозь страданья» [Анисимов 2008, 91].
Э. Анисимов, невзирая на внешние и внутренние «ограничители» ментальности советского человека, не может обойти стороной тему огромных человеческих потерь в годы войны и репрессий. При этом Эврик Анисимов - поэт преимущественно пессимистического мировидения - в своем творчестве старается избегать громких слов и лишенных смысла риторических манифестаций. Кажется, что одна из определяющих значимость современного национального писателя, литературы больших художественных задач - правдиво-достоверное осмысление исторических событий (прежде всего трагических) в судьбе своего народа, страны.
Эврик Анисимов в некоторых своих стихотворениях изображает годы перестройки, постсоветскую эпоху. Следует заметить, что художественное отражение конца 1980-1990-х гг. почти во всех литературах народов России характеризуется универсальным набором образов, мотивов, оценок, преподносимых ситуаций; отличается, с одной стороны, повышенной «внешней» документальностью, с другой - значительной «внутренней» мифологизированностью. Этот период повсеместно воспринимается в негативном свете, сквозь призму неоправданных ожиданий, ложных ценностей, тупиковых ориентиров.
В стихотворении Э. Анисимова «Дорога» лирический субъект вынужден признать свое неблагополучие, неумение жить по-новому. Среди «новых» топосов - рынок: «Грустно думаю я думу - / Как дорога нелегка. / Хорошо для толстосума, / Тяжело - для бедняка. / А дорога эта к рынку, / Говорят, он недалек. / Но пуста моя корзинка, / Слишком тонок кошелек» [Анисимов 2008, 30].
Эпоха перестройки, 1990-х гг. в стихах Э. Анисимова - это не только взгляд на себя, но и пристальное наблюдение за жизнью других. Марийский поэт стремится развернуть панораму сложной современности в пределах как субъективного, так и коллективно-объективного. Через внешнее он рассматривает внутреннее, феномен времени осмысливается прежде всего в категориях социального / психологического самоощущения индивидуума: «О, улица, как ты сурова - /И грустен твой облик и тих, /Не слышу я доброго слова, /Не вижу улыбок людских. / Какие застывшие лица, /В глазах лишь усталость - не свет... /Вот глянул мужчина сердито, / И женщина смотрит так зло - /Погоня за дефицитом /Из нас выдувает тепло... / Какое же время настало, /И что-то конца ему нет» [Анисимов 2008, 82].
Именно в таких социально-проблемных стихотворениях, «экспонирующих» жизнь в уже другой стране, о себе заявляет город. Здесь появляются новые герои и антигерои, складывается панорама новой действительности, обозначаются новые потребности.
Э. Анисимов с некоторой наивностью, непосредственностью фиксирует наступление эпохи потребления. Центром жизни постсоветского человека становится магазин, а ее благополучие измеряется наличием / отсутствием конкретной вещи: «В магазине толпится народ, /В магазине людской океан, /Кто-то ищет удобный диван, /Кто-то мягкие стулья берет. /Нам же новая стенка нужна, / Потому что давно без нее / Бедным кажется наше жилье, / И мечтает о стенке жена» [Анисимов 2008, 89].
Базар, торговля, повсеместная устремленность к наживе, приезжие улыбчивые продавцы- богатыри упоминаются в стихотворении «Богатырь» [Там же, 87-88]. В качестве реалий повседневности - постсоветская Россия, которая для лирического героя / автора оказывается чужой страной, страной пустых слов, невыполненных обещаний, ненастоящих богатырей и никому не нужных поэтов.
Значительную часть вошедших в сборник «Листопад» стихов составляют «деревенские» тексты (см.: «Пастух», «Не спеши на луг», «Хлебное поле» [Анисимов 2008] и др.). Это своего рода поэтическое «возвращение» к сельскому мироустройству, жизненному укладу. Стихи данного тематического комплекса включают в себя презентацию сцен физического труда на земле, пейзажные зарисовки, иллюстрирующие скромную красоту природы родного края. Удивительно, что стихи о деревне почти не содержат этнографической компоненты, герои за редким исключением в этнокультурном аспекте обезличены, их «антропология повседневности» (М. Н. Губогло) художественно реализуется вне системы марийской аксиологии. Это при том, что подобные произведения, как правило, изобилуют сведениями о материальной и духовной культуре народа.
Одна из значительных внутренних драм лирического субъекта Эврика Анисимова - его «разорванность» между мирами города и деревни. Выбрав урбанистическое настоящее, он обрекает себя на томление, непроходящую тоску по природе, живет в непрерывном ожидании возвращения к порогу отчего дома. Городская квартира ему кажется пленом, клеткой, расплатой за относительную стабильность жизни. Деревенское прошлое, каким бы трудным оно ни было, на ценностной шкале бытия не соизмеримо с видимостью городского благополучия. Примечательно, что это противостояние двух мест-мировоззрений поэтически проявлено лишь «пунктирно», прочитывается между строк. В стихах, адресованных марийской столице, как правило, не найти эксплицитных примеров негативации, демонизации топоса (что, к слову, наблюдается в современной удмуртской литературе). Лирический герой пытается отыскать в городе деревенские уголки, увидеть «острова» природы. Авторская «политкорректность» versus Йошкар-Ола нивелируется при моделировании картины действительности 1990-х.
В образной системе поэзии Эврика Анисимова центральное место занимают деревья - разные и в разном виде (одиноко растущие, деревья в лесу, саду, в виде отломленной ветки). Деревья марийский поэт очеловечивает, им приписываются поведение, переживания, судьбы людей: «Словно мать, что ждет подолгу сына, /Яблоня стоит совсем одна, / На своей дороге, трудной, длинной, / Знала мало радостей она... /Яблоня платком махала солнцу, / Осыпала белые цветы... / Отчего теперь ты одинока, /Яблоня, красавица моя?» [Анисимов 2008, 9]; «Горят рябиновые кисти, / Гуляет в парке листобой, / И старый клен, утратив листья, / Стоит один, совсем нагой. / Ползут над ним по небу тучи, / И высь безмолвия полна. / И старых лип кривые сучья / Чернеют, словно письмена... / Вокруг пустынно и уныло, /Близка вечерняя заря, /И клену одному под силу /Прочесть посланья октября» [Там же, 28].
Деревья в стихотворении «Вешнее диво» [Анисимов 2008, 38] предсказуемо соотносятся с девушками. Белая торжественная черемуха сравнивается с красавицей, ослепляющей своим убранством и внешностью всех вокруг. Растущая в стороне от дорог осина - девушка неприметной внутренней красоты, которую невозможно разглядеть издали. Шум деревьев - образноакустическое проявление далекого детства: «Мы в детстве за околицу деревни /Бежали дружно пестрою гурьбой - / Туда, где на ветру шумят деревья» [Анисимов 2008, 23].
Еще один распространенный аграрный символ, сопряженный с деревом, - образ плода. В тексте «Яблоня» герой хочет посадить рядом с яблоней клен, тем самым спасая ее от одиночества. Итогом этого «союза» должны стать «зрелые, тяжелые плоды» [Там же, 10]. Поэт здесь далек от подлинной изящности лирического слова, эстетики поэтизации сферы чувственного, любовного. По всей вероятности, в данном случае срабатывает крестьянская «оптика» автора, первичен натурализм описания. В стихотворении «Г орький плод» мальчик забирается в чужой сад за неспелым плодом. Горький привкус плода корреспондирует с «горечью» поступка: пойманный отцом герой еще бессознательно (потому что так надо) раскаивается в содеянном, под влиянием родителя признает свою вину. Чужой украденный плод оказывается плодом греха, преступления, за которыми рано или поздно последует наказание. Плод в тексте «Сады поэзии» выступает как метафора стихотворения: «Высь теплеет. Скоро лето. / Соловей погоде рад - / Теплым солнцем разогретый, / Расцветает майский сад. / В белой пене бродят ветры, / Рядом с ними я иду, / Набухают соком ветви, /Я плодов богатых жду» [Анисимов 2008, 44].
К регулярно привлекаемым поэтическим символам относится мед, в первую очередь семантически раскрывающийся как характеристический образ. Мед контекстуально связан с радостью, наслаждением, гармонией, любованием природой: «Играла (гармонь) с утра до захода, /Играла весь день без конца. /И сладостным песенным медом / Она наполняла сердца». «И в час благодатный восхода /Пчела собирает нектар, /Вдыхаю я запахи меда, / Что летом мне посланы в дар» [Анисимов 2008, 39]. В стихотворении «Сходство» лирический герой сравнивает себя с пчелой, а мед и нектар отождествляет с поэтическим словом.
Мед (запах меда) в стихах Э. Анисимова - одна из ассоциативных констант художественного развертывания воспоминаний. В этом случае символ актуализируется в контексте значительного эмоционального напряжения, когда субъект обращается к незабытым переживаниям, пересматривает «ленту» жизни и начинает воспринимать окружающее в свете своей внутренней реальности, сложно устроенной, с неочевидными психологическими «виражами» и мифологическими «зигзагами»: «Падают снега с небес с утра, / Словно тянут нить воспоминаний... / Вижу жизнь свою порою ранней - / В ней и горя много, и добра. / И лопату в руки я беру, /Разгребаю белые сугробы /И гляжу на снег чистейшей пробы, / Слышу запах меда поутру...» [Анисимов 2008, 32]. В цитируемом стихотворении при всей кажущейся его простоте центр смысловой тяжести образуют символические коды: белые снега в действительности не очищают, а погружают в былое, физическая «автоматическая» работа переключает героя с внешнего на внутреннее зрение. Стихотворение «Падают снега», по-видимому, интертекстуально перекликается с культовым стихотворением Евгения Евтушенко «Идут белые снеги».
Эврик Анисимов - поэт зари, рассвета, утра. Во многих его стихотворениях фигурируют именно утренние хронотопы: «Иутром я из дома снова /Меж теплых деревьев иду /И вижу, как воздух медовый / Струится в июльском саду» [Анисимов 2008, 39]. Утренняя дорога в стихах Э. Анисимова ведет на луга, в поля, на пастбища. Подчеркивается глубинная связь лирического героя с природой, деревней: «Солнышко встало. Пора. /Кнут, извиваясь, змеей / Тянется тихо за мной - / Вновь я в дороге с утра» [Там же, 42].
Выбор поэтом не «мифологической» ночи или сумерек, а «реалистичного» утра гипотетически можно расценивать как своеобразную художественную установку, «говорящий» сигнал: Эврик Анисимов отказывается в анализируемой нами книге стихов «Листопад» от реализации этнокультурной составляющей, сосредоточивается на повседневности.
Эврик Анисимов с определенной периодичностью обыгрывает тему боли. Болевые (физические и душевные) ощущения обусловлены разными факторами. Чаще - сложным духовным опытом; жизнью, полной разлук и разочарований. Образ человека, переживающего боль, в художественном преломлении может замещаться растением, птицей, животным. В стихотворении «Ветка черемухи» в дом лирического героя принесли ветку дерева. Она страдает в городской квартире, «в мутной банке»; привычное пространство становится другим, чужим, «отравлено» почти человеческим горем: «И в комнатах тесного дома / О боли она говорит, / И рана на месте излома /Всё больше и больше саднит» [Анисимов 2008, 7]. Обращает на себя внимание финал стихотворения, поражающий пессимистическими заключениями о долгоиграющей боли душевных ран: «Ведь радости так быстротечны, /А раны так долго болят... » [Там же, 8].
Одна из примечательных психологических (этнических) деталей, характеризующих лирического героя / автора / финно-угра - его ранимость. Кажется, что военное детство, послевоенная юность, сложности жизни в советские годы не закалили, а, напротив, обострили взаимоотношения с окружающим миром. «Я»-субъект болезненно реагирует на любое происшествие, резко и надолго впадает в уныние, теряет внутреннее спокойствие, равновесие. Так, кража гармони для героя - большая беда: «Я вижу веселые лица, / Но жизнь для меня не светла - / Бедою я ранен, как птица, / Что разом лишилась крыла» [Анисимов 2008, 86]. Военное детство в одном из стихотворных произведений Э. Анисимова получает метафорическое воплощение в виде шрама, который в течение многих лет болит: «Была работа так трудна - / Ее узнал я в раннем детстве, / Тот шрам оставила война /И на руке моей, и в сердце... / О память, ты всегда жива, /Хранишь ты ощущенье боли / И мамы горькие слова, /И на горе большое поле» [Там же, 62].