Увидал ее с вершины
«Вот сразились здесь и пали
Поднебесной горный дух,
Нарт Ахсар и Ахсартаг,
Улыбнулся он лукаво
Дети старого Уархага.
И предстал пред нею вдруг.
Не поступим по адатам,
«Почему ты плачешь горько,
Если их оставим так».
Как сцена, открывающая эпос, это вполне эффектно (мы не говорим пока о техническом исполнении), но закономерные вопросы, которые данная сцена вызывает, так и не получают ответа при дальнейшем чтении. Кто были для Дзерассы Ахсар и Ахсартаг? Что произошло между ними? Почему они мертвы?
Согласился дух небесный:
Испугалася Дзерасса
Землю тронул лишь кнутом,
И ответила она:
Как явились две могилы.
«Подожди же, я немного
В них покойных схоронили,
Здесь в воде морской умоюсь,
И к красавице Дзерассе
А потом уже твоя».
Устремился дух потом.
Подбежала и нырнула
«Гей ты, красная девица!
В море; он же, полубог,
Я давно смотрю с горы
Так осмеянный Дзерассой,
Поднебесной, белоснежной,
Все смотрел на волны моря
И меня пленила ты».
И опомниться не мог.
Казалось бы, сказания Кубалова, коль скоро они написаны на русском языке, предназначены для ознакомления с ними русского (русскоязычного) читателя, но при этом его событийные линии прорисованы так, словно автор уверен, что читатель уже знаком с основными героями и сюжетами осетинской нартиады.
Последнее наблюдение неоднократно подтверждается и позже. Посмотрим, как выполнена сцена зачатия и рождения Созрыко.
Солнце раннее всходило:
И заметила, что бухнет
За село пошла Дзерасса,
Близ стоявшая скала.
И ее заметил дух;
Догадалась тут Дзерасса,
Он узнал ее сейчас же,
Что недаром камень бухнет;
И предстал пред нею вдруг.
Пригласила мощных нартов;
Испугалась и метнулась
Как рассыпали его, --
Быстро в сторону она,
Покатился вдруг на землю
Белолицая Дзерасса,
Красной искрой Созрыко.
Для читателя вовсе не очевидно, что дух, заметивший Дзерассу за селом, и есть тот самый «горный дух», от притязаний которого героиня однажды укрылась в море. Даже если дух «узнал ее сейчас же», читатель не обязательно узнает духа. И уж тем более читателю трудно связать «бухнущий» камень с вожделением духа, если только он не знаком с какой-нибудь версией первоисточника, который с языческой откровенностью рассказывает о том, как Уастырджи (либо безвестный пастух, либо Сосаг-Алдар) в приступе страсти к Дзерассе (либо Шатане) оплодотворяет камень, из которого рождается герой -- либо Сослан, либо Созрыко.
Во многом аналогичным образом интерпретируется и мотив рождения Сырдона.
...И Дзерасса за водой
Будь наложницею вечной
Побежала, но из речки
А не то не дам воды».
Сам Батаг ей улыбнулся, --
(...)
Волокита, дух речной.
И пошла к реке Дзерасса,
Глаз прищурив, говорил он:
Ведра с чашей понесла
«Белолицая Дзерасса,
И родила там Сырдона
Полюби ж меня и ты;
Нарта славная жена.
Текст Кубалова не передает аутентичной эпической атмосферы той древности, которая во многом стоит еще по ту сторону добра и зла и игнорирует мораль; кажется, что автор испытывает затруднения в интерпретации материала, что он стеснен своей темой и избегает подробностей. Можно предположить, что насчет этой ложной стыдливости следует отнести и предпочтение Кубаловым невнятного «горного духа» святому Уастырджи: возможно, Кубалов не хотел вводить в подобный сюжет образ чтимого в Осетии небожителя, даже если при этом несла ущерб родословная славного Созрыко.
Далее следует последняя глава цикла, воспроизводящая «потусторонний» сюжет зачатия и появления на свет главной героини эпоса -- «Рождение Сатаны»:
Состарилася Дзерасса
Здесь задеть меня боялся,
И, предчувствуя кончину,
Но осилит в царстве мертвых,
Говорила: «Сыновья!
И прошу вас: как умру,
Обманула я когда-то
Вы ходите на могилу,
Духа горного при море,
Да не спите до рассвета,
И сердит он на меня.
Сохраните честь мою».
Между прочим, заметим, что на самом деле Дзерасса обманула «духа горного» не только «при море», но и «за селом», что стало причиной рождения (из камня) Созрыко: такое противоречие не способствует ни эстетическому, ни умственному переживанию сюжета. Как бы то ни было, «горному духу» хитростью удается проникнуть в склеп Дзерассы в ночь, когда на страже стоял ветреный Хамыц, а утром Нарты услышали в склепе плач младенца.
Поскольку эти события -- преследование (домогательства) Дзерассы со стороны сперва духа горного, затем духа речного и чудесное рождение Созрыко, Сырдона и Шатаны -- стоят в непосредственной близости, они создают впечатление некой тенденциозной программы, по которой необходимо произвести на свет главных героев эпоса. Материал источника явным образом уплотняется, но остается без должной огранки.
Стих, стиль и язык
Теперь рассмотрим текст с наибольшим разрешением, чтобы уяснить его технические, изобразительные и языковые особенности.
Прежде всего, надо отметить, что А.З. Кубалов значительно отступает от метрических характеристик оригинала (имеется в виду традиционная форма нартовского кадага как «хвалебной песни»), используя для своего переложения четырехстопный хорей «Калевалы» Элиаса Ленирота и «Песни о Гайавате» Генри Лонгфелло; как нам представляется, переводчик вполне сознательно стремился вписать свои нартовские сказания в эту линию мировой эпической традиции (неслучайно он, как мы видели, упоминает во вступлении о песнях «природных жителей Америки»). Особенность кубаловского стихосложения состоит в свободно варьируемом строфическом делении текста (строфа включает от четырех до десяти строк), в усечении последней стопы в некоторых стихах, в наличии одной пары рифмующихся строк на каждые четыре (аЪеЪ) или пять (аЪеёЪ) стихов.
Ср.:
Мне пришло одно желанье,
С их лесным благоуханьем,
Я одну задумал думу --
Влажной свежестью долины,
Быть готовым к песнопенью
Голубым дымком вигвамов,
И начать скорее слово,
Шумом рек и водопадов,
Чтоб пропеть мне предков песню...
Шумом, диким и стозвучным,
Если спросите -- откуда
Как в горах раскаты грома? --
Эти сказки и легенды
Я скажу вам, я отвечу...
Говоря о стихотворной форме «Героев-нартов» как о не вполне удачной, Н.Г. Джусойты, как мы указали выше, вспоминает форму позднейшего (1930-х гг.)
переводческого опыта А.З. Кубалова [17. С. 281]. Речь идет об отдельном сказании «Созрыко в загробном мире», написанном четырехстопным амфибрахием:
И вот он спустился, нарт смуглый, отважный В подземное царство ни ночью, ни днем,
А ранним рассветом, -- меж мраком и светом,
По горным семи ли ступеням широким Верхом на коне, на Дурдуре своем...
Такая метрика более адекватна кадагу (популярный у сказителей 9-сложный стих), как и в целом осетинской народной поэзии, но качество поэтической речи при этом нисколько не выигрывает; по нашему мнению, Джусойты напрасно ссылается на этот текст как на более успешный образец. Интересно заметить, что последнее русскоязычное сказание Кубалова близко по форме к его осетиноязычным нартовским переложениям 1905 г.:
Сырдагур цыдысты
Охотой на зверя промышляли
Ужрхжгжн йж фырттж --
Сыновья Уархага --
^хсар жмж 'Хсжртжг нжртон.
Ахсар и Ахсартаг нартовские.
Фжлж сжм кжм уагъта
Но не подпускал к ним
Йж фосы хжстжгмж
Зверей своих близко
^фсати сызгъжрин, жрвон
Небесный золотой Афсати.
(Подстрочный пер. с осет. наш. И.Х.)
Осетиноязычные «Герои-нарты» Кубалова (которым, кстати, предпослан эпиграф из А.С. Пушкина -- «Дела давно минувших дней, / Преданья старины глубокой»), гораздо менее объемны, чем русскоязычные, и не дублируют их ни содержательно, ни композиционно. Очевидно, здесь преследовались более серьезные художественные цели; можно предположить, что, если бы автор закончил свою работу, это был бы весьма значительный вклад в осетинскую национальную культуру. Но, очевидно, на каком-то этапе приоритетными для Кубалова стали задачи интернационального значения.
Рифмуются у Кубалова исключительно строки с усеченными стопами (т.е. мужские); при этом рифмы большей частью неточные (или приблизительные): колесо -- отсекло, водой -- речной, борода -- голова, стран -- Елтаган, вчера -- навсегда, сто -- Скалбицо, изъян -- Челехсан, вдруг -- зуб, готов -- жеребцов и т.п. Кроме того, здесь налицо обилие глагольных (запрягли -- привезли, уличить -- отомстить, блеснул -- надул и т.п.) и местоименных (я -- меня, ты -- мы, их -- твоих, ей -- своей и т.п.) рифм, также наводящих на мысль, что в замысел Кубалова не входила особая изобретательность в части рифмовки. Рифмовка, строго говоря, довольно сомнительная, на грани небрежности, которую нельзя оправдать формальными характеристиками осетинских нартовских кадагов, в которых рифма отсутствует, хотя некоторое впечатление рифмовки достигается благодаря тому, что в смысловой ударный конец строки помещается глагольное сказуемое с выраженной созвучной морфологией. Для читательского восприятия неточные рифмы, чем бы они ни обосновывались, контрпродуктивны; отсутствие рифмы лучше ее неточности.
В работе над стилистическим оформлением сказаний Кубалов исходил из того, что они «не отличаются красотами языка, слишком скудны эпитетами, но поражают обилием поговорок, своеобразным объяснением физических явлений и происхождения культа тех или иных священных мест» [4. С. 65]. В этом пункте, вероятно, он не хотел отступать от подлинника. Соответственно, язык кубаловских «Героев-нартов» довольно лаконичен (с некоторыми лексическими архаизмами, призванными придать изложению некий классический (романтический) оттенок: брег, ветр, почивать, поведать, погубить, сбираться, очи, уста, любезный и т.п.) и, будучи не обременен сложной образностью, характерен набором повторяющихся эпитетов (нарты «славные, лихие», Дзерасса «белолицая», Созрыко «смуглый, стальноглазый» и т.п.). Однако нельзя не заметить, что над стилистикой Кубалова довлеют формальные параметры стиха, принуждающие его то к маловыразительным инверсиям («Мне ль на игры не явиться? / Не красив ли на коне / На отцовском и его же / При булатном я мече?»), то к вольностям с ударениями («Состарилася Дзерасса», «Приказал крикуну нартов», «Обе ноги отсекло», «Спицу битую заново»), то к неубедительным неологизмам («Из рогов туриных пили»), то к допущениям, звучащим почти юмористически («Шить себе задумал шубу -- / Не хватает матерьял»).
Как мы помним, Кубалов отмечал наличие «ужаснейших анахронизмов» и «наслоений позднейшего времени» в «сырье» нартовских сказаний; тем не менее, результату его работы также свойствен определенный лексико-стилистический эклектизм. У него нет казаков и пушек, зато налицо чувяки, лапти, черкески, папахи, ведра, дровишки, детушки, адаты, калым, кунак и т.п., что лишает его текст четкой культурной аутентичности; сюда же следует отнести используемое переводчиком обращение гей, ты (вы) (Гей ты, красная девица! Гей вы, детушки мои! Гей ты, дед наш! Гей, лихие великаны! Гей вы, предки! Гей ты, хмель мой золотистый! При этом, стоит заметить, Кубалов избегает лексического пласта, который мог бы придать его «Героям-нартам» и должные декорации, и желательную эмоциональную тональность: «уаиг» (великан, циклоп), «дзуар» (святилище, дух, небесный покровитель), «фандыр» (струнный музыкальный инструмент), «Уацамонга» (волшебная чаша нартов) и т.п. Не зря В.Я. Пропп упрекал Рюрика Ивнева за рифмы в его переводе нартовских сказаний: «...рифма как раз и нарушает дух оригинала, обилие таких „рифм“, как „внезапно“ и „нарта“, „громко“ и „ребенок“ и т.д., не только не способствует „легкости“ восприятия, но заставляет читателя на каждом шагу спотыкаться» [20. С. 353--354].
Данные наблюдения свидетельствуют в пользу предположения, что если А.З. Кубалов вольно или невольно жертвует иранизмами (собственно осетинскими понятиями первоисточника), то ради более традиционного русского, то ради общекавказского антуража и звучания. Первая часть названия его эпоса -- «Песни кавказских горцев...» -- опосредованно это подтверждает.
Выводы
Подводя итог нашему исследованию, необходимо прежде всего ответить на вопрос о жанровых признаках текста А.З. Кубалова. В.И. Абаев, как мы помним, относил «Героев-нартов», наряду с произведениями Г.Г. Малиева и С.М. Городецкого, к опытам «поэтических обработок» нартовского эпоса. Однако уже с учетом принципиальных жанровых различий отмеченных им прецедентов такая квалификация для наших задач выглядит слишком обобщенно.
Исходя из общепринятого представления о том, что литературная обработка -- это запись устного повествовательного материала, обработанная идейно, композиционно и стилистически, логично ставить вопрос о положительной степени и глубине переосмысления и реконструкции «сырья» устного нартовского предания в «Героях-нартах» А.З. Кубалова. В таком случае надо отметить следующие моменты.
Очевидно, что в «Героях-нартах» отсутствует единство действия, которое мы были бы вправе ожидать от авторской эпической поэмы или стихотворного эпоса. Мы могли бы предположить, что «Герои-нарты», таким образом, представляют собой попытку полного стихотворного перевода цикла сказаний, имевшихся в распоряжении Кубалова, и по неизвестным причинам оставшегося незавершенным. Но против такой гипотезы говорят некоторые явные признаки избирательности, в частности, отсутствие перевода начальных сказаний, связанных с яблоком нартов. Иначе говоря, начало «Героев-нартов» -- «Плач Дзерассы» -- выглядит так, будто у Кубалова есть своя эпическая концепция, некий оригинальный замысел, но дальнейшие построения этого не подтверждают, а финал -- «Смерть Созрыко» -- вовсе не выглядит концептуально предопределенным и подводящим под «Героями-нартами» черту.
Очевидно также, что у Кубалова не просматривается единого и четкого композиционного принципа, если не преувеличивать здесь значение генеалогии нартовских героев, теряющей актуальность после появления на свет главных действующих лиц (после раздела 3 «Рождение Батраза»).
Соответственно, здесь не приходится говорить и о какой-либо сравнительно новой, базирующейся на художественном потенциале нартиады, но выходящей за ее пределы идейной концепции; «Герои-нарты» не представляют собой идейно-эстетического «открытия», оригинальной трактовки, смещающей акценты исходного материала.