Поэт как воплощённое слово: образ Велимира Хлебникова в романе А.В. Иличевского «Перс»
М.А. Хлебус
Аннотация
В статье исследуется влияние творчества и идей Велимира Хлебникова на роман А.В. Иличевского «Перс». Анализируется образ поэта начала ХХ в., который в художественном сознании современного писателя выступает своеобразной аллегорией творения языка. Иличевский создает образ мистика-странника, блаженного посредника, медиума, выразившего основную идею книги: поэт как воплощённое слово. Писатель развивает мысль о тождестве человека и текста. Присутствие поэта в художественном пространстве «Перса» раскрывает ряд важных для понимания произведения мотивов: 1) нефть как носитель первородного генома; 2) язык как антропологическая матрица; 3) пространственный смысл языка; 4) мотив гул-земля-творение. В статье обосновывается, что идеи Хлебникова о словотворчестве воплощены в прозе Иличевского на разных уровнях поэтики и отражены как в системе персонажей, так и в пространственно-временной организации романа.
Ключевые слова: А. Иличевский, «Перс», сверхповесть, В. Хлебников, язык.
Сюжет и композиция книги Александра Иличевского «Перс» сформированы по принципу калейдоскопа. Обозначить четкие фабульные линии здесь чрезвычайно сложно: 37 глав текста буквально переполнены всевозможными сведениями, историческими справками, различными малоизвестными фактами, например, о разных видах соколов и их повадках, о хубарах, на которых охотятся соколы.
События, впечатления, поток размышлений и воспоминаний главного персонажа молодого ученого, геолога и океанолога, бывшего бакинца, а ныне гражданина США Ильи Дубнова чередуется с довольно подробной историей советского Закавказья, биографиями Нобеля и Шаумяна, Блюмкина и Хлебникова. Присутствие в художественной ткани текста поэта-будетлянина, мы полагаем особенно важным для понимания книги.
Упоминание Хлебникова встречается уже в первых главах романа. Например, приехав в Голландию навестить университетского друга, в уютном студенческом Лейдене Илья Дубнов на одном из городских зданий замечает цитату из стихотворения Хлебникова на голландском: «“Als mensen sterven zingen...” («Когда умирают люди поют песни», 1912) [1, с. 59]. «Муниципальная затея преподавания поэзии студентам» воскрешает в памяти героя любимые строчки: «Я бормотал про себя: “умирают. сохнут. дышат. песни.” Наконец, выйдя на берег чернильного моря, выдохнул: Ну, здравствуй, Хлебников!» [1, с. 59-60].
Герой вспоминает, как в молодости стихи Хлебникова «будоражили», а «их смысл оставался темен» [1, с. 73]. Посылку с томом «Творения» Велимира Хлебникова Дубнов получил от своего друга детства Хашема Сагиди, когда служил в армии матросом на эсминце «Бесстрашный». В то время стихи поэта служили герою «заклятьем» шторма: «За морцом летит морцо. хлебников иличевский роман перс
В тучах облако и мра. Море грезит и моргует. И могилами торгует». Когда блевал то в ведерко то держась за трубу, принимал в грудь эту качку могил. » [1, с. 73].
Отсылка в «Персе» к Хлебникову и дальнейшее развитие образа поэта в самостоятельный персонаж не случайны.
Величайший из поэтов-новаторов, создатель заумного языка, сын орнитолога, математик, увлеченный историческими датами и расчетами, путешественник-бродяга Хлебников мечтал при помощи «звездного» языка объединить человечество, преодолеть время и пространство. Первым поэтическим успехом Хлебникова стало «Заклятие смехом» (1908) стихотворение, в котором каждое слово было производным от корня «смех». Слова были для Хлебникова, в первую очередь, звуками и образами физическими объектами, с которыми работает поэт.
Хлебников в художественном сознании Иличевского своеобразная аллегория творения языка. Для Иличевского, как и для Хлебникова, существенна изначальность бытия в данном случае, заключенная в языке.
Образ главного персонажа «Перса» связывает с Хлебниковым не только увлечение поэзией последнего, их объединяет ряд характерных устремлений. Как и Хлебников, Илья Дубнов визионер, выросший на берегу Каспия. Одно из главных увлечений Дубнова фотографирование, которое сам он определяет как «разновидность психологического заболевания» [1, с. 61]. Объектив служит герою «барьером зренью перед миром». Дубнов заговаривает реальность кадром. Если под рукой нет фотоаппарата он делает снимок сквозь «рамочку скрещенных пальцев...» [1, с. 61]. Фотография позволяет герою уловить незримое, константу, «которую также трудно осознать и наблюдать» [1, с. 61]. Отсюда и особое отношение Дубнова со временем: «Я учусь всю жизнь переключать внутреннюю длительность. Я мечтаю научиться длить минуты годами. И годы умещать под моргнувшее веко» [1, с. 61].
Известно, что Хлебников ряд своих поэтических и исследовательских изысканий посвятил постижению природы и философии времени («Мирсконца» (1912), «Время мера мира» (1916), «Если я обращу человечество в часы.» (1922)) С помощью математических вычислений поэт пытался постигнуть законы времени, приделать трехмерному миру «четвертую ногу. ось времени» («Труба марсиан» (1916)). Герои Иличевского ставят перед собой не менее амбициозные задачи: «Столкнуть вечность со временем» [1, с. 235].
Повествование в «Персе» наиболее точно можно определить как «разновекторное». При этом текст единое целое, которое объединено сводом мотивов (детства, дружбы, любви, памяти). Наиболее значимым из них является мотив нефти, мифологизированной местными жителями Апшерона.
Научный аспект хлебниковской зауми находит выражение в линии Ильи Дубнова, в его идее о нефти как носителе первородного генома. Профессиональная деятельность Дубнова связана с нефтеразведкой, что дает ему возможность путешествовать по миру. Сам он не ищет нефть, но занимается инженерной наладкой специального оборудования.
В нефти, по мнению Ильи Дубнова, скрыт предполагаемый «общий предок всей жизни на планете» [1, с. 64]: в зонах нефтяных месторождений следует искать колонию клеток LUCA (Last Universal Common Ancestor), от которой произошло все живое на земле. Как считает Дубнов, с помощью LUCA он сможет расшифровать геном человека, который представляется ему как осмысленный текст, «не слишком прозрачное стихотворение» [1, с. 69].
Интуиция подсказывала Дубнову, что «Лука возник ровно там, где человечество впервые столкнулось с нефтью. Родной Апшерон был первым на планете местом промышленной добычи нефти, и LUCA скрывался именно там» [1, с. 100]. Поэтому искать Луку Дубнов отправляется домой. Расставшись с женой, герой едет на Каспий, на Апшерон, в места своего детства и юности, где поступает на службу к своему школьному другу Хашему Сагиди, выходцу из Ирана.
Хашем человек крайне своеобразный, не то поэт, не то сумасшедший, горбун со сросшимися бровями, высоко интеллектуальный кандидат биологических наук. В момент описанных событий он работает в заповеднике в Ширване, руководит егерями Апшеронского полка имени Велимира Хлебникова, обучает соколов охоте и спасает от вымирания хубар редких птиц, за которых «арабы готовы свою душу продать и другим душу вынуть» [1, с. 171], так как верят, что их мясо обладает качествами, позволяющими продлить жизнь и сохранить мужскую силу. Охотятся на этих птиц только с соколами. Эта сюжетная линия об уникальных хубарах перекликается с хлебниковской идеей о возможности покорить время, о вечной молодости.
Кроме того, Хлебников также серьезно увлекался «птицеведением»: «Учась в Казанском университете, несколько лет всерьез занимался орнитологией, ездил в экспедиции, был членом университетского Общества естествоиспытателей, публиковал статьи о птицах... Не мудрено, что он один из совсем немногих русских поэтов <.>, кто никогда не ошибался, говоря о птицах, прилетевших к нему в стихи. <.> сравнение Хлебникова с птицей давно стало общим местом и в мемуарах о поэте, и в “хлебниковедении”» [2].
Однажды интересы Хашема, тайно выращивающего своих хубар, пересекаются с интересами идеолога мирового терроризма. В книге этот человек назван Принцем. Встреча двух антагонистов заканчивается трагедией, чудовищной паталогической жестокостью: «Хашем лежал у кромки воды, в ногах у него лежала его кожа, снятая надвое со спины и груди. Нагое его мясо было осыпано перьями серыми хубары и белыми кречета. Прилипшие перья дрожали на ветру» [1, с. 632].
На сюжетном уровне Хлебников в «Персе» осваивает азиатскую культуру, он «русский дервиш» [1, с. 529]. В своей поэме «Тиран без Тэ» он «урус дервиш» («Из-за забора: “Урус дервиш, дервиш урус!” / Десятки раз крикнул мне мальчик» [3, с. 167]). В «Персе» воспроизводится та же дефиниция. В детстве Илья и Хашем встречали подобных дервишей. Вот как в романе описываются впечатления героя от этих встреч: «Необычное, тонкое, певучее и словно бы заикающееся лицо, заросшее бородой, запомнилось навсегда» [1, с. 200]; «Такое певучее, ошеломляющее ясностью и страстью выражение лица, пугающее своей природной дикостью, как у того дервиша, встреченного нами в горах, я потом однажды обнаружу у Хашема много лет спустя» [1, с. 204].
Не случайно Хлебников, описанный в романе, «слонялся по горным селам, носил вместо шляпы клеенчатый чехол от пишущей машинки, ходил по берегу, кормился рыбой, выброшенной штормом» [1, с. 316]. Он был странен, рыбаки на Каспии однажды приняли его за морское чудище, а «когда признали в нем человека, то обрадовались и отвезли дервиша на берег, где дали ему осетра-мамку» [1, с. 388].
Хлебников становится главным героем театральной постановки, включенной в книгу. По сюжету пьесы, дервиш дарит поэту посох и шапку атрибуты, символизирующие священное странничество. Произведения Хлебникова требуют дешифровки, так же, как и тайнописи суфийской поэзии, и соответствуют назначению дервиша быть проводником суфизма.
Иличевский в «Персе» создает образ мистика-странника, блаженного посредника, медиума, выразившего основную идею книги: он по сути воплощённое слово, олицетворение тождества человека и текста, о котором говорит герой книги Дубнов.
Таким образом Иличевский развивает идею «человека-текста»: «...характеры их прочитывались как ясные, глубокие, но еще не высказанные слова, каждое из которых могло стать началом повести» [1, с. 318]. В данном примере текст (язык) воспринимается писателем как биологический феномен.
Слово для него не столько «божественный глагол», сколько проявление первородной природы человека: «...когда вглядишься в недра человека, вдруг увидишь постепенно, как всплывает странное чудовище, нечто уму непостижимое, как, например, Хлебников...» [1, с. 187].
Согласно Иличевскому, слово обладает витальной, побуждающей к духовной и физической жизни силой. Один из персонажей книги высказывает мысль о том, что «язык безмерен» и «совершенно духовен...» [1, с. 96].
В романе прослеживается и такая линия сближения языковых стратегий писателей, как связь человека с происхождением языка. Так, Хлебников обращается к изначальному языку, генезису слова, а Иличевский высказывается о языке как антропологической матрице, изначальном феномене, определяющем генетическую природу человека. По Хлебникову, язык мутирует в соответствии с теорией эволюции Дарвина: «...видоизменения слов под воздействием контекста подобны мутациям, лежащим в основе многообразия биологических видов» [6, с. 337]. Иличевский, как мы отмечали выше, также придает слову биологический смысл.
Изображенный в «Персе» Хлебников обладает особой языковой чувствительностью, поэтому «лучше других понимает, что разум человеческий несет в себе принципы устройства вселенной» [1, с. 367].
Обращение Иличевского к Хлебникову раскрывает в романе происхождение и такого мотива, как гул-земля-творение. Время от времени Илья Дубнов слышит «пение земных недр», скрытую на многокилометровой глубине жизнь праорганизмов: «Недра в Ширване звучали смирно, гудели ровно, иногда по-родному запевая на высоких октавах...» [1, с. 248].
Похожие идеи можно найти и в творчестве футуристов, стремящихся «рассматривать землю как звучащую пластинку» (В. Хлебников «Предложения», 1915) [4, с. 244].
В поэме В. Хлебникова «Тиран без Тэ» (1921-1922) (т. е. Иран, где Хлебников странствовал весной 1921 г.) читаем: «Пила белых гор. Пела моряна. / Землею напета пластина. / Глаза казни / Гонит ветер овцами гор / По выгону мира» [5, с. 351]. Гул от процесса образования гор поэт сравнивает с принципом записи граммофонной пластинки.
В целом, присутствие Хлебникова в книге обусловлено прежде всего тем, что Иличевский вслед за поэтом-футуристом придает языку пространственный смысл. Если Хлебников («Наша основа», 1919) видел в букве геометрию и пространственную пластику тела (например: «Значение Л “переход тела”, вытянутого вдоль оси движения, в тело, вытянутое в двух измерениях, поперечных пути движения» [5, с. 628]), то герой «Перса» определяет географическую точку начала языка, которая находится недалеко от Персии земли поэтов и места духовного прибежища Хлебникова («Ноги, усталые в Харькове, / Покрытые ранами Баку, / Высмеянные уличными детьми и девицами, / Вымыть в зеленых водах Ирана / В каменных водоемах, / Где плавают красные до огня / Золотые рыбы и отразились плодовые деревья» [5, с. 137]).