Материал: Политизация зла

На беседе «События 2014 года на Украине в свете преступностиведческой теории революций», состоявшейся в Клубе 27 июня 2014 года, профессор Шестаков Дмитрий Анатольевич, делая доклад, задался риторическим вопросом (но для кого-то из коллег он на самом деле вовсе не риторический): «Следует ли криминологии обращаться к политике как предмету своего изучения?».

Попробуем на некоторое время забыть незабываемое, т.е. давно утвердившую себя в научном мире политическую криминологию,2 чтобы на чистом листе

* Геннадий Николаевич Горшенков — доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры уголовного права юридического факультета Нижегородского госуниверситета им. Н.И. Лобачевского, почётный профессор Санкт-Петербургского международного криминологического клуба (Нижний Новгород, Россия). E-mail: gen7976@yandex.ru

© Г.Н. Горшенков, 2014

1 Колесников А. Основы юриспрезиденции // Коммерсант. — 2013. — 24 февраля.

2 См.: Данилов А.П. Политическая криминология в деятельности невско-волжской криминологической школы и Санкт-Петербургского международного криминологического клуба // Криминология: вчера, сегодня, завтра. — 2012. — № 2 (25).

— С. 39—51.

— И очень много политизации стало, —

добавил Президент России1

изложить на этот счёт соображения. Но сразу же перед глазами встаёт блистательный «образ» исторического исследования М.П. Чубинского «Очерки уголовной политики: понятие, история и основные проблемы уголовной политики как естественного элемента науки уголовного права», в котором учёный анализирует уголовную политику с древнейших времён до начала XX века.3 И что примечательно, уже в самом названии издания автор определяет уголовную политику в качестве естественного элемента науки уголовного права. Размышляя над этим, учёный замечает, что в «в жизни наук, как и в жизни обществ человеческих, не существует ровного, неустанного, спокойного и безболезненного развития».4

3 См.: Чубинский М.П. Очерки уголовной политики: понятие, история и основные проблемы уголовной политики как естественного элемента науки уголовного права / Сост. и вступ. Статья В.С. Овчинского, А.В. Фёдорова. — М.: ИНФРА-М, 2008.

4 Чубинский М.П. Очерки уголовной политики: понятие, история и основные проблемы уголовной политики как естественного элемента науки уголовного права. — С. 7.

Правоту этого положения раскрывают, образно говоря, яркие палитры современной политической криминологи доклада Дмитрия Анатольевича. В нём — отражение того самого болезненного развития современной критической криминологии, обязанность которой — «осмыслять революции как управляемые ГОВ (глобальная олигархическая — воробогаческая — власть), так и противодействующие ей».5

Осмысление же таких революций выводит криминолога на новые «орбиты» воззрения и осмысления предмета своего исследования — преступлений международного характера; например, организованной преступной охоты на журналистов в Украине — корреспондентов телекомпании «Звезда». В них в частности и реализуется криминальная политика, распуская ядовитые бутоны «цветных революций».

И это обстоятельство побуждает к новому осмыслению антикриминальной политики, а именно к той её сущности, которая выражена в словообразовательной единице «анти», т.е. противоположности.

В самом общем виде её можно представить аналогично определению криминологической политики, которое даёт профессор Д.А. Шестаков в своём учебнике, а именно: избранная государством концепция и последующее проведение им стратегии и тактики противодействия преступности6 или, возьмём шире, криминалу. Слово «криминал», как известно, в переводе с латинского crimen (криминал), означает в частности «преступление», «преступник», «обвинение», «обвиняемый», «вина», «вред» (в том числе «жертва»), и др.

Можно сказать, опираясь на учение Аристотеля, политика — это искусство

5 Шестаков Д.А. К преступностиведческому учению об управляемых со стороны ГОВ и очищающихся от неё революциях // Криминология: вчера, сегодня, завтра. — 2014. — № 2 (33). — С. 15.

6 См.: Шестаков Д.А. Криминология: Новые подходы к преступлению и преступности: Криминогенные законы и криминологическое законодательство. Противодействие преступности в изменяющемся мире: Учебник. 2-е изд., перераб, и доп. / Предисловие В.П. Сальникова. — СПб.: Издательство Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2006. — С. 398.

управления государством, т.е. государством (в нашем случае), которое и осуществляет противодействие криминалу. Но «антикриминальная» означает не только«противопреступная»,т.е.направленная на преступность, точнее на её внутренние

ивнешние закономерности, или детерминанты. Представляется, что «антикриминальную политику» следует рассматри-

вать и как государственно-правовую силу,

противодействующую криминальной поли-

тике, т.е. такой политике, в которой власть

икриминал идут рука об руку.7 Концептуальные идеи криминальной

политики уже предложены профессором Д.А. Шестаковым.8 Классический пример такой политики мы имеем в лице её главных акторов — украинских субъектов государственного управления, или воробогачей, по меткому выражению Дмитрия Анатольевича.

Вданном аспекте объектом политикоуправленческого воздействия выступает система криминальной политики и, прежде всего, её субъекты и методы. В данной системе обращает на себя внимание её основополагающий элемент, а именно — главный функциональный механизм кри-

минальной политики, который осуществляет процесс политизации криминала.

Вобщем значении термин «политизация» означает политический процесс и его результат. То есть, это может быть возбуждение интереса к политической жизни, приобщение к активной жизни в сфере политики, наполнение политическим смыслом каких-либо явлений, процессов, отдельных вопросов общественной жизни.9 Этот смысл определяют политические интересы, исходящие из них цели и соответствующие средства их достижения. Можно сказать, политическая целесообразность

является важнейшим системным призна-

7 См.: Петров В. Криминальная политика в Бурятии. URl: http://www.newbur.ru/news/746 (дата обращения: 07.03.2014).

8 См.: Шестаков Д.А. Преступность политики. Размышления криминолога. — СПб.: Издательский Дом «Алеф-Пресс», 2013. — 224 с.

9 Халипов В.Ф., Халипова Е.В. Власть. Политика. Государственная служба. Словарь. — М.: Луч, 1996.

— 271 с.

ком, которым определяется сущность политизации, соответствие политической деятельности её целям. В зависимости от этого деятельность приобретает соответствующий характер. Например, на фоне украинских событий о политической целесообразности можно судить, с одной стороны, о мироутверждающем, или злоразрушающем, а, с другой стороны, — о злоутверждающем характере военных действий.

В мироустройстве, как известно, любое социальное явление предполагает определённую функциональность, или назначение, т.е. специфический характер жизнедеятельности явления-системы, или его интегрированный признак, в котором взаимосвязаны цель, направление и

выражена специфика конкретизированной (решающей соответствующую задачу) деятельности. Образно говоря, функция

— это закон деятельности системы. Таким законам подчинена и рассматриваемая система. Таким образом, представляется возможным на первый взгляд выделить в политизации зла три основные функции:

1)преувеличение зла, вплоть до его

криминализации;

2)преуменьшение зла, вплоть до его

декриминализации;

3)злоиспользование.

Эти функции поддаются структурированию. Так в каждой из них можно выделить следующие подфункции:

—в функции криминализации — подфункции: драматизации и мифологизации (зла);

—в функции декриминализации — подфункции: минимизации, латентизации

(зла);

—в функции злоиспользования — подфункции: компромиссную, бескомпромиссную, демонстрационную.10

Разумеется, такое относительно чёткое выделение и разграничение функций возможно в области теории (формальной логики). В действительности, в реальном

10 Примеры функциональности политизации можно посмотреть: Неправомерное применение антиэкстремистского законодательства в России в 2012 году. URl: http://www.sova-center.ru/misuse/ publications/2013/04/d26952 (дата обращения: 11.04.2014).

процессе политизации (на уровне законодательной, исполнительной деятельности) функции реализуются интегрировано. Особенно это характерно в случае, когда преследуется сложная цель. И в том случае, когда в функциональной интеграции проявляется доминирующая роль определённой функции, мы рассматриваем именно эту функцию как условно единственную, принимая во внимание, что остальные — работают на неё.

Итак, функция драматизации зла. Её название ассоциируется с привычным термином «драматизация зла», или «недопустимость драматизации зла» — так именуется, как известно, концепция американского социолога Френка Танненбаума. Суть её заключается в недопустимости преувеличения зла, или оценки противоправного поступка и антигуманного акта репрессии по отношению к не заслуживающему того человеку. Драматизация

— это преувеличенная оценка (создание) обстановки напряжённости, в которой угроза безопасности выглядит реальной. И это служит оправданием принятия самых решительных мер защиты, или мер безопасности от самой угрозы. Для ситуации драматизации характерно, с одной стороны, наличие криминальной угрозы, с другой, — отсутствие противоправности в ответных крайних мерах защиты. То есть подобно той ситуации, обстоятельства которой исключают преступное деяние (гл. 8 УК РФ).

О таких мерах в частности пишет профессор Шестаков. Он определяет их сущность в причинении чрезвычайного вреда (жизни, здоровью, свободе, имуществу) в целях устранения криминальной угрозы безопасности. При этом криминальная угроза, или преступление определяется, исходя из де-факто, т.е. не основывается на судебной оценке деяния.11

Можно сказать, исходя из очевидной ситуации преступления в его кри-

минологическом понимании, т.е. как

11Шестаков Д.А. Ещё раз о праве безопасности

всвязи с правом противодействия преступности // Криминология: вчера, сегодня, завтра. — 2014. — № 1 (32). — С. 14.

очевидного деяния, признаки которого указывают на его возможную (пока ещё не получившую судебную оценку) уголовную противоправность.12 И эта ситуация вынуждает принимать «огонь на себя» в виде незамедлительных мер защиты безопасности.

Сущность драматизации зла достаточно полно изложена в упомянутой одноименной частной криминологической концепции. Но теория часто не совпадает с практикой, с духом реальной жизни, в которой очень часто возникают ситуации, в которых право принуждает, а мораль протестует. И уже сама эта объективно обусловленная противоположность может превратиться в зло, которое неизбежно драматизируется, причём, с обеих сторон. Достаточно обратиться к мнению этих «сторон» о недавно внесённых изменениях в уголовное и уголовно-процессуальное законодательство.13

Содной стороны, закон позволяет в определённой мере надеяться на его позитивную (превентивную) роль в противодействии экстремистской деятельности, в частности закон оптимизирует действия подразделений МВД РФ по борьбе с экстремизмом.

Сдругой стороны, как отмечает эксперт информационно-аналитического центра «Сова» Валерия Зайцева, «в определённой степени это демонстративный жест, но есть сомнения в том, что он приведёт

кусилению реального противодействия экстремизму».14 По мнению эксперта, настоящих экстремистов этим практически не напугаешь, но могут пострадать другие граждане, для которых амнистия исключается. Эксперт приводит пример, когда без достаточных оснований к экстремистам

12Шестаков Д.А. Введение в криминологию закона. — СПб.: Издательство «Юридический центр Пресс», 2011. — С. 17.

13См.: «О внесении изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации и статью 31 Уголовнопроцессуального кодекса Российской Федерации»: Федеральный закон РФ от 3 февраля 2014 г. № 5-ФЗ // Российская газета. Федеральный выпуск

№6296. — 2014. — 5 февраля.

14Мухаметшина Е. Экстремисты потяжелели. URl: http://www.gazeta.ru/social/2014/02/04/ 5880797.shtm (дата обращения: 10.05.2014).

относят представителей некоторых религиозных групп.

В этой экспертной оценке законодательного выражения политической воли драматизация зла представляется «искусственной», т.е. вызванной не самим злом, а идеей использования его «в назидание» и потому преувеличения зла. Это действительно «демонстративный жест» (очень точное выражение эксперта), что указыва-

ет и на демонстрационную функцию поли-

тизации зла, о чём будет сказано ниже. Для ситуации драматизации, вспом-

ним, характерно, с одной стороны, наличие криминальной угрозы, с другой, — отсутствие противоправности в ответных крайних мерах защиты. К такой крайней мере относится свобода слова, в оценке которого нередко высказанное мнение подменяется обвинением в экстремистских призывах, т.е. в криминальной угрозе.

Характеризуя функцию мифологизации,

уместновспомнитьсловаК.Маркса:«Само по себе право не только может наказывать за преступления, но и выдумывать их, особенно в руках профессионального юриста закон обладает способностью действовать в этом направлении».15

Рассматривая мифологизацию борьбы с преступностью советского и российского периодов, криминолог В.И. Шульга пишет: «Мифологизм состоит в том, что на методологическом уровне говорится о преступности как социально-детерминированном явлении, а на эмпирическом — о зарегистрированных преступлениях, выдавая второе за первое… идеология борьбы с преступностью ещё с советских времён сводится к борьбе за «статистику», а не к борьбе с преступностью».16

Действительно, такой характер борьбы ярко высвечивается в уголовной статистике. Например, анализ зарегистрированных преступлений в нашей стране за истекшие 40 лет, который провели российские

15Маркс К. Население. Преступность и пауперизм // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Изд. 2-е. М.: Государственное издательство политической литературы. — Т. 13. — С. 516.

16Шульга В.И. Преступность: статистика и реальность. URl: http://hghltd.yandex.net/yandbtm? lang=ru&fmode=envelope&tld=ru&text (дата обращения: 21.02.2014).

криминологи В.В. Лунев, И.М. Мацкевич, Д.К. Нечевин, позволил сделать такой вывод. Каждый вновь назначенный министр внутренних дел старался «объективировать регистрацию преступлений», в результате «статистическая» («политизированная») преступность возрастала. Однако уже «на следующий год политика менялась, поскольку рост преступности нельзя оправдать плохой работой предшествующего министра. Необходимо было отвечать самому, поэтому надо было демонстрировать «свои возможности», и он прилагал максимум усилий по ложному сокращению преступности в год».17

Втечение последних семи лет нам рисуют статистическую картину победного противодействия преступности в России. При этом ежегодное снижение регистрируемых преступлений (в среднем на 7,3 %) происходит на фоне возрастающего потока сообщений граждан о происшествиях (в среднем на 5,5 % ежегодно). Налицо не что иное, как мифологизация преступности, т.е. создание мифа о преступности, образно говоря, как о шагреневой коже.

Например, в 2010 году в органы внутренних дел страны поступило 23 880 000 сообщений о преступлении, в 2011 — 24 610 000, в 2012 — 26 240 000, в 2013

—28 350 000. Зарегистрировано пре-

ступлений в 2010 году 2 628 800, в 2011

—2 404 800, в 2012 — 2 302 200, в 2013 — 2 206 200.

Вэтой статистике и проявляется характер политизации, т.е. действие её функции минимизации. Это ведёт к фальсификации, за которой стоит пренебрежение человеческой жизнью и торжество безнаказанного криминала.

«Неприменение правовых норм юридическими органами и должностными лицами… подрывает авторитет власти и закона, — пишет А.А. Тер-Акопов, — способствует беспределу, развитию теневого права, авторитета криминала и в целом

криминализации отношений, а значит,

17 Лунеев В.В., Мацкевич И.М., Нечевин Д.К. Проблемы отечественной преступности: статистика и реалии // Евразийский юридический журнал. — 2011. — № 1 (32).

дальнейшему подрыву безопасности человека».18

И то, что Генеральная прокуратура России отмечает массовые факты фальсификации уголовной статистики,19 и то, что Д. Медведев назвал однажды нелестным словом (а именно «брехнёй») пресловутую статистику,20 — всему этому не придаётся никакого значения для сложившейся системы политизации борьбы с преступностью. Поскольку, смеем предположить, в этой системе заключается и стремление укрепить политический имидж государства по противодействию преступности. И что самое печальное, жертвы (а их миллионы!) остаются не защищёнными от криминала. Правоохранительные органы страны ежегодно не реагируют более чем на 20 млн. преступлений.21

Другим, индивидуализированным примером минимизации зла может служить «политико-волевой» перевод преступления большей тяжести к преступлению меньшей тяжести, например, известное явление, которое можно было бы назвать «эффект (или, используя термин Д.А. Шестакова — «синдром») Сердюкова».

Показательно в этом отношении расхождение мнений юридической общественности в отношении дополнений в уголовное законодательство об ответственности за мошенничество, или «тиражировании мошенничества как уголовно-правового деяния». С.Ф. Милюков, разделяя критическую позицию коллег, в частности мнение Л. Гаухмана, пишет: «Мы тоже считаем этот феномен не столько юридически-техническим,

18Тер-Акопов А.А. Безопасность человека (теоретические основы социально-правовой концепции). — М.: Изд-во МНЭПУ, 1998. — С. 149.

19См.: Генеральная прокуратура отмечает массовые факты фальсификации статистики преступности в РФ. URl: www.infosud.ru/incident_ news/20110421/252302382.html (дата обращения: 04.02.2014).

20См.: Медведев попенял силовикам: их статистика — «брехня». URl: http://www.newsru.com/ russia/19nov2010/brehnia.html (дата обращения: 20.12.2013).

21См.: Латентная преступность. URl: http://nashaucheba.ru/v28047 (дата обращения: 25.02.2014).