Прагматическое отражение семантики счастья в американском политическом дискурсе
Александр Михайлович Погорелко
Татьяна Николаевна Герасина
Аннотация
Статья посвящена изучению прагматических смыслов концепта счастья в американском предвыборном президентском дискурсе. Анализ примеров президентских выступлений показывает, что семантика слова «happy» обладает подвижными смысловыми характеристиками, способными эффективно выполнять функции актуальной политической коммуникации. Функционал английского «happy» в политическом дискурсе, кроме того, демонстрирует семантические свойства, выходящие за рамки стереотипно закрепленного словарями обиходно-ситуативного значения.
Ключевые слова: культуроспецифичная лексика, политический дискурс, политическая прагматика
happy прагматический концепт счастье
PRAGMATIC REFLECTION OF SEMANTICS OF HAPPINESS IN AMERICAN POLITICAL DISCOURSE
Alexander M. Pogorelko1, Tatiana N. Gerasina2
Abstract
The article deals with the study of pragmatic meanings of the concept of happiness in American presidential discourse. The analysis displays that the word “happy” obtains dynamic semantic characteristics that can effectively facilitate political communication. The functional capacity of the English concept of happiness in its political usage demonstrates semantic properties which are not limited to traditional dictionary stereotypes associated with basically everyday and situational meanings.
Keywords: culturally specific lexis, political discourse, political pragmatics
Введение
В современных кросскультурных исследованиях анализ культуроспецифичной лексики играет особую роль. Во-первых, прослеживание функционирования этой лексики в актуальных текстах дает возможность уточнить и проверить выводы, закрепленные за уже описанной семантикой лексических единиц, получивших статус специфичных элементов языковой картины мира.
Во-вторых, тот же текстовый функционал может послужить интересным диагностическим инструментом, отражающим концептуальные позиции адресанта и особенности восприятия его аудитории. Для решения обеих задач удобным объектом анализа выступает политический дискурс.
Политический дискурс исключительно сильно нагружен в своих функциональных характеристиках. Требования, предъявляемые к политическому слову и многочисленны, и противоречивы.
Политическое сообщение должно совместить в себе очень многое -- убедительность и убежденность, информативность и краткость, экспрессию и строгость, простоту и герменевтичность. Почти каждая характеристика в свою очередь непростым образом раскладывается на составляющие, между которыми также приходится выдерживать баланс. Баланс между убеждением через рациональность и через воздействие на чувства, информативность приведения фактов и мотивировки через объяснения, необходимость сделать сообщение легким для массового понимания и потребность передать скрытое содержание, которое будет воспринято аудиторией, имеющей запрос на элитарность и приобщенность к эксклюзивной информации. Исследователи политического дискурса выделяют разнородный набор функций, необходимых языковым единицам для построения из них действенной конструкции политического текста: когнитивная функция, коммуникативная, прагматическая, эстетическая, изобразительная, экспрессивная [9. С. 28].
Едва ли какой-либо еще тип дискурса оказывается подвержен настолько большой оценочной нагрузке со стороны восприятия адресата. Совершенно очевидно талант политика не может не сочетаться с искусством владения словом. Особенно это умение важно на этапе борьбы за власть, когда зачастую, за неизвестностью кандидата, слово становится единственным доступным ему политическим действием.
Надо отметить, что в современном дискурсе ответственность политика за неудачно подобранные слова стала значительно сильнее, чем раньше. В прошлом источники информации, не настолько многочисленные и глобальные, вполне позволяли словам стираться из забывчивой коллективной памяти, а монополия на СМИ давала возможность подкорректировать и затенить сказанное. Цифровая современность с ее огромным ресурсом объема, скорости и доступности информации становится безжалостным контролером политического дискурса. Все сказанное, независимо от срока давности, фиксируется в памяти электронных СМИ и при необходимости с легкостью воспроизводится и распространяется, становясь угрозой политической репутации и серьезным оружием в руках политических противников. Выбор политических слов при незакрытом для массовой аудитории доступе к электронным средствам информации, становится вопросом уже не только политической актуальности, но и оглядкой на будущее, в котором то, что приемлемо сейчас, может превратиться в препятствие для смены собственной позиции и в обвинительный вердикт со стороны противников и разочарованного электората.
Исследователи отмечают, что современные СМИ становятся жестче и агрессивнее в резких характеристиках и политики в целом, и политических деятелей в частности: «как британские, так и американские СМИ, являясь одним из каналов влияния на формирование общественного мнения, занимают предельно жесткую позицию, не скупясь на контекстуальные маркеры с отрицательной оценкой» [4. С. 134]. Положение осложняется тем, что политик, попавший в немилость СМИ, становится мишенью нового современного оружия, в виде нарратива постправды. Это явление проявило себя уже настолько значимым, что его изучение стало важной исследовательской областью политической лингвистики: «можно обоснованно констатировать факт возникновения нового направления в области политической лингвистики в форме лингвистики постправды. В её рамках исследуются разные виды реализации постправды: информационные искажения, откровенная ложь, слухи, домыслы, сплетни, разные формы непроверенной информации, неавторизованные (анонимные) сообщения [8. С. 308].
Среди культуроспецифичных концептов одним из наиболее политически значимых является понятие счастья. Коллективное счастье является главной итоговой целью любой государственной политики. Для его достижения власть должна представлять сама и уметь убедительно предлагать народу образ счастливого будущего, на вере в которое, по большому счету, и будет держаться как поддержка власти, так и согласие людей на почти неизбежные издержки любой проводимой политики. Изучение восприятия счастья осложнено тем, что счастье представляет собой одну из самых сложноопределимых культурных категорий. Понятие счастья прочно закрепилось в числе традиционно глубоких и традиционно противоречивых философских вопросов. История осмысления человеческого счастья восходит как минимум к Аристотелю. На дальнейшем пути развития философской мысли ту или иную интерпретацию понятия счастья можно обнаружить почти у каждого теоретика, вошедшего в учебники философии.
Тем удивительнее выглядит то обстоятельство, что науки об обществе, в частности политология и социология к теме счастья обращаются весьма сдержанно. Как отмечает популярный современный историк Юваль Ной Харари, специально историей счастья ни в исторической науке, ни в политологии никто не занимался. По его словам, «большинство современных идеологий и политических программ опираются на довольно зыбкие представления об источниках человеческого счастья» [7. С. 511]. Счастье не только трудноопределимо, но и трудноизмеримо. Общепринятое понимание счастья -- отмечает Харра- ри -- «субъективное благосостояние». Но если это внутреннее ощущение, как же его измерить извне? Можно попробовать опрашивать людей об их субъективном самочувствии. Типичная анкета, оценивающая субъективное благополучие, предлагает участнику оценить по шкале от 0 до 10, насколько к нему применимы суждения: «Я доволен собой таким, каков я есть», «Я считаю свою жизнь очень удачной», «Жизнь хороша». Затем исследователь складывает баллы и вычисляет уровень удовлетворенности респондента [7. С. 516-- 517]. Интересно, кстати, отметить, что философия с простым пониманием счастья как субъективного самочувствия обычно не согласна (за исключением разве что гедонистических концепций, почти полностью оставшихся уже в истории). Так, с точки зрения известного философа и психолога Э. Фромма, «счастье и радость, будучи в определенном смысле субъективными переживаниями, являются результатом взаимодействия с объективными условиями и зависят от них, и их нельзя смешивать с простым субъективным переживанием удовольствия» [6. С. 199]. Счастье в его понимании -- это «показатель того, что человек нашел ответ на проблему человеческого существования, а, значит, и единства с миром, и цельности своего Я» [6. С. 218].
Но, конечно, поднять до таких философских высот социологическое измерение усредненного коллективного счастья едва ли реально. Дать ответ, насколько человек сумел достичь счастья в этом высшем понимании, каждый человек, в общем-то, может лишь в сокровенном диалоге со своей душой.
Лингвистика может предложить в качестве инструмента измерения как коллективного, так и индивидуального восприятия счастья наблюдение за языком. По сравнению с социологическим анкетированием языковое наблюдение может быть даже более эффективным за счет того, что участник эксперимента может внести намеренные искажения в свои ответы, тогда как естественная речь не скована постановкой экспериментальных задач.
Проблема изучения культуроспецифичных концептов, однако, заключается в том, что анализ их языкового представления неизбежно будет нуждаться в поправках, привносимых особенностями лексической семантики. В случае понятия счастья смысловое содержание, стоящее за русским словом счастье и английским happiness будет очевидно нетождественным. Как известно, А. Вежбиц- кая характеризует слово «happy» как слово в очень существенной степени повседневное. Согласно ее наблюдениям, «польское прилагательное, соответствующее «happy» (я полагаю -- добавляет А. Вежбицкая -- что это справедливо и для других славянских языков), имеет более узкое значение. Обычно оно употребляется для обозначения редких состояний полного блаженства или совершенного удовлетворения, получаемого от таких серьезных вещей, как любовь, семья, смысл жизни и т. п. Поэтому оно не используется столь широко, как «happy» в разговорной речи американцев. Если вопрос «Is everybody happy?» можно услышать на любой вечеринке, то польскую фразу, являющуюся его буквальным переводом, можно встретить разве что в метафизическом трактате или в политической утопии» [1. С. 340].
Можно согласиться с А. Вежбицкой, что сказанное действительно справедливо для других славянских языков, во всяком случае русское слово «счастье» определенно сходно в этом отношении с семантикой польского аналога. В определении А. А. Зализняк, счастье -- это не просто очень большая радость. Счастье представляет собой самостоятельный и очень важный для русской языковой картины мира концепт. В современном русском языке, отмечает исследователь, слово счастье имеет два основных класса употреблений:
[Диахронически первичное, уходящее]: `удачное стечение обстоятельств, везение'. Здесь слово счастье эквивалентно глаголу везет/повезло, который постепенно его вытесняет.
[Основное, «высокое», лингвоспецифичное]: `высшее удовлетворение, земное блаженство' [2].
Следует отметить, что классические толковые словари русского языка помещают «высокое» измерение счастья именно на первое место:
словарь Ожегова:
«Счастье, -я, ср. 1. Чувство и состояние полного, высшего удовлетворения.
2. Успех, удача.» Ожегов С. И. Толковый словарь русского языка / под ред. Л. И. Скворцова. М.: ОНИКС-ЛИТ, Мир и Образование, 2012. 1376 с.
словарь Ушакова:
«Счастье, -я, ср. 1. Состояние довольства, благополучия, радости от полноты жизни, от удовлетворения жизнью. То же, как воплощение чувства любви. 2. Успех, удача (преим. случайная). 3. Участь, доля, судьба (прост.,-обл.) Ушаков Д. Н. Толковый словарь современного русского языка: 100 000 слов. М.: Аделант, 2013. 800 c..
Английские дефиниции счастья, по сравнению с русскими, куда более прагматичны и обиходны: The Oxford dictionary and Thesaurus:
“Feeling or showing pleasure or contentment”. “1.1 Happy about -- having a sense of trust and confidence in (a person, arrangement, or situation), 1.2 happy with -- satisfied with the quality or standard of” Tulloch S. Oxford Dictionary and Thesaurus. 2nd ed. Oxford: Oxford University Press, 1997. 1754 p..
Macmillan. English Dictionary:
“Feeling pleased and satisfied that something is good, and therefore not worried about it” Rundell M. Macmillan English Dictionary for Advanced Learners. 2nd ed. London: Macmillan Publishers Ltd, 2007. 1748 p..
Нам представляется интересным проследить, каким образом семантическая специфика английского слова «happy» проявляет себя в современном политическом дискурсе. Мы попытаемся определить, что может показать это слово за пределами ситуативно-обиходного употребления. Ведь так или иначе политик, обращаясь к теме счастья, все равно будет вынужден апеллировать к этому слову, а значит будет связывать его с каким-то значимым для своей политической позиции содержанием. К поиску этого содержания мы и обратимся.
Материалы и методы исследования
В качестве источника нашего анализа была выбрана серия предвыборных выступлений Д. Трампа во время избирательной кампании 2020 года. В подборку вошли 36 его выступлений перед избирателями. Дискурс Трампа как иллюстрация семантики английского слова happy был выбран поскольку Трамп известен как политик, любящий публичность, яркую риторику, экспрессивный эффект. Он делает ставку на имидж открытого энергичного лидера, который предпочитает неопределенной дипломатичности простую и жесткую правду. От выступлений такого политика логично ожидать развитой концептуально и риторически реализации эмоционально окрашенных концептов. Отметим, что в анализе будут приведены примеры не с существительным happiness, а с прилагательным happy, по той причине, что в форме существительного ни одного случая употребления концепта зафиксировано не было.