Преображение Павла Ивановича Чичикова в романе Владимира Шарова «Возвращение в Египет»
Ю.В. Меладшина
В статье рассматривается интерпретация поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души» в романе В. Шарова «Возвращение в Египет», в частности рецепция и новый проект воплощения образа Павла Ивановича Чичикова. Предложенная в книге Шарова альтернативная версия судьбы и личности Чичикова сопоставляется с гоголевским вариантом и литературно-критическими и литературоведческими его трактовками. Анализ романа позволяет показать, как сопрягаются мессианские идеи Гоголя с социально-историческим и личным опытом его потомков, прошедших в XX в. через реальную практику созидания «Нового Иерусалима» в варианте социалистической революции и социалистического строительства. В романе Шарова образ Чичикова строится по принципу «обратной пародии» В данном случае мы используем терминологическое определение и его объяснение, предложенные Н. А. Ма- куриной, которая под «обратной пародией» понимает серьезное явление, возникшее после появления комиче-ского прецедентного текста, «пародийный персонаж в данном случае оказывается сложнее первоисточника, при этом он может быть наделен комическими чертами, а может быть лишен их», т.е. комизм в обратной парод ии может присутствовать, но не обусловлен пародийной функцией [14. С. 116]. - как возвышенный, очищенный от негатива и сатирических коннотаций вариант личности и судьбы героя первого тома «Мертвых душ». Однако утопический проект деятельности преображенного Ч и- чикова в романе Шарова остается не реализован художественно, что является зеркальным отражением попытки Гоголя «припрячь подлеца» к осуществлению задуманной им проповеднической миссии. В статье прослеживаются мотивы самозванства, избранничества и скитальчества, которые также связывают между собой Гоголя и его героев с амбициями и судьбами героев Шарова.
Ключевые слова: Н.В. Гоголь, В. Шаров, «Мертвые души», Чичиков, преображение, сюжетообразование, самозванство, скитальчество, избранничество, обратная пародия.
Yu. V. Meladshina
TRANSFORMATION OF PAVEL IVANOVICH CHICHIKOV IN THE NOVEL “RETURN TO EGYPT” BY VLADIMIR SHAROV
The article reviews interpretations of N.V. Gogol's poem “Dead souls” in the novel “Return to Egypt” by V. Sharov, particularly, its adoption and a new project of visualization of an image of Pavel Ivanovich Chichikov. The alternative version of Chichikov's fate and character proposed by Sharov is compared to Gogol's scenario and his critical and literary representation. The analysis of the novel allows showing the interconnection of Gogol's messianic ideas with social, historical and personal experience of his descendants who went through a real practice creating “New Jerusalem” as the socialist revolution and building in the XX century. The Chichikov's character of Sharov's novel is based on the “conversed parody” as raised, cleared of negative and satiric connotation version of character and fate of the first volume of the “Dead souls”. The utopian activity's project of transfigured Chichikov in Sharov's novel is left artistically unrealizable that is mirror image of Gogol's approach to `yoke that rascal' to pursuit a prophetic mission he designed. The article also reveals the motifs of the impersonation, the feeling of being chosen and wandering which connect Gogol and his characters with ambitions and fates of Sharov's characters.
Keywords: N. V. Gogol, V. Sharov, “Dead Souls”, Chichikov, transformation, forming the plot, impersonation, wandering, chosen one, “conversed parody”.
Роман В. Шарова «Возвращение в Египет» выстроен на взаимодействии с гоголевскими текстами, главным из которых и в смысловом, и в сюжетообразующем планах является текст поэмы «Мертвые души». Как известно, Н. В. Гоголь возлагал особые надежды на это произведение, оно стало знаковым в судьбе писателя: «Это будет первая моя порядочная вещь - вещь, которая вынесет мое имя» [11. С. 74].
На аналогию с комедией Данте указывали уже современники Гоголя. Так, А. И. Герцен в своих дневниковых записях отмечает сходство описаний крепостного быта с «Адом» Данте. П. А. Вяземский писал в одном из комментариев к «Мертвым душам»: «О попытках его [Гоголя. - Ю.М.], оставленных нам в недоконченных посмертных главах романа, положительно судить нельзя, но едва ли успел бы он без крутого поворота и последовательно выдти на светлую дорогу и, подобно Данту, завершить свою “Divina Comedia” Чистилищем и Раем» [8. С. 485]. С. П. Шевырев и К. С. Аксаков отмечали эпический размах поэмы, сравнивая «Мертвые души» с трудами Данте и Гомера. Аксаков видел в сочинении Гоголя возрождение «древнего, гомеровского эпоса» и утверждал, что «эпическое созерцание Гоголя - древнее, истинное, то же, какое и у Гомера» [1. С. 48]. В. Г. Белинский, вступивший в спор со славянофилами Шевыревым и Аксаковым, поначалу иронизировал над утверждениями о сходстве Гоголя с Данте и Гомером. Однако, спустя полтора года после сделанных им первых критических замечаний, и он обратит внимание на реально-исторический контекст эпической поэмы Данте, тем самым признавая определенное сходство с ней «Мертвых душ» Гоголя.
В рамках собственно научных исследований особый интерес к параллели Данте - Гоголь проявил А. Н. Веселовский. Рассматривая «Мертвые души» в контексте трехчастной комедии Данте, он писал: «Итак, второй отдел новой “Божественной Комедии”, должен вызвать убеждение, что для всех, в ком еще не зачерствело сердце, возможно спасение» [7. С. 268]. Ученый соотносил уцелевшие главы продолжения «Мертвых душ» с «Чистилищем» и размышлял о возможном сюжетном развитии третьего тома, соотнося его с «Раем».
С. Шамбинаго пишет о том, что конечная цель поэмы Гоголя обусловлена перспективой «Божественной комедии». Однако гоголевский замысел «сокрушался даже на второй части. И невозможной стала ему казаться третья, Рай, где мертвые души окончательно просветились бы светом высшей правды, все животворящей. Невозможным почувствовался ему переход России из “заплесневелого угла Европы” в идеальное государство» [19. С. 152-153].
Ю. В. Манн, усомнившийся в правомерности идеи Веселовского о том, что предполагаемая трехтомность поэмы Гоголя была мотивирована исключительно влиянием Данте, отмечает, что Данте и Гоголя роднит мессианский замах их произведений: «Притязание на высшую цель, на сохранение высокого символизма, которым отмечено дантовское творение, Гоголь подчеркнул присвоением “Мертвым душам” жанрового обозначения “поэма”» [15. С. 441]. У Гоголя, в противовес Данте, героем, «ведомым путем испытаний, искушения и спасения», является не автор, а центральный персонаж - Чичиков. И это избранничество гоголевского героя, по мнению Манна, «роднит его с героем “Божественной комедии”» [15. С. 439].
Масштабность гоголевского замысла Гоголя породила мессианские ожидания: второй и третий тома поэмы должны были указать путь к спасению Руси, исцелению ее от той социально - нравственной мертвечины, которая стала предметом изображения в первом томе поэмы. Миссия спасителя возлагалась на Павла Ивановича Чичикова.
Образ Чичикова оказался в центре внимания читателей и критиков сразу после выхода поэмы, породил различные трактовки и интерпретации и по сей день продолжает быть предметом разнонаправленных исследований, включая культурологические, социально-политические штудии.
Подтверждением этому служит современная нам литература, в которой вновь и вновь в разных вариациях воскресает гоголевский приобретатель. По мнению В. Ю. Баль современные реинкарнации Чичикова можно условно разделить на три разновидности: первая - «публицистические тексты, которые сосредоточены на осмыслении проблемы востребованности чичиковского типа в новой российской социально-экономической реальности» [3. С. 149] (сюда автор относит тексты Б. Парамонова «Возвращение Чичикова» /1991/, А. Латыниной «“Патент на благородство”: выдаст ли его литература капиталу?» /1993/, В. Пьецуха «Русаки» /2007/, В. Елистратова «Чичиков и ипотечное кредитование: к метафизике финансового кризиса» /2009/); вторая - «художественные тексты первого постперестроечного десятилетия (Б. Кенжеев. “Иван Безуглов. Мещанский роман» /1993/ и А. Уткин “Самоучки” /1998/, являющие первые попытки осмысления “настоящего” времени и его героя» [3. С. 149]); в этих произведениях содержатся прямые отсылки к образу Чичикова и к типу сюжета, с этим образом сопряженного; третья - произведения начала XXI в., которые ставят «проблему “героя времени” в ситуации непрекра- щающегося духовного, исторического, социального и экономического кризиса современной российской жизни» [3. С. 149]; эта группа представлена романами О. Славниковой «Бессмертный» (2001), Я. Веерова «Господин Чичиков» (2012), А. Иванова «Блуда и МУДО» (2011) и В. Шарова «Возвращение в Египет» (2013).
Очевидно, что роман В. Шарова «Возвращение в Египет» появляется в постмодернистском контексте переосмысления, доосмысления, обыгрывания, переигрывания классики, в частности образа Чичикова и явления чичиковщины, однако из этого контекста он, на наш взгляд, существенно выбивается, принципиально отличаясь от других произведений современной «гоголиады».
Чтобы увидеть и оценить по достоинству это отличие, необходимо сначала дать краткий очерк трактовок образа Чичикова, которые так или иначе определяли и определяют его восприятие сегодня.
Уже в сороковые годы XIX в., сразу по выходе первой части «Мертвых душ» и далее, обозначились разные концепции романа: «славянофилы <...> видели в поэме “апофеоз Руси”», К. С. Аксаков - «национальную русскую эпопею, род “Илиады” и “Одиссеи”», их оппоненты, - «напротив, - “анафему Руси”» [18. С. 203].
Оценка Гоголя как «социального писателя», призванного быть одним из вождей своей страны «на пути сознания, развития, прогресса» [5. С. 500], была в определенной степени социологизирована в 60-е гг. XIX в. в контексте осмысления так называемого «гоголевского направления» в русской литературе, а затем в целом ряде работ советского периода, для которых характерно стремление выст а- вить Гоголя обличителем дворянства, угнетающего простой народ. Соответственно как скопище «угнетателей» трактовалась система персонажей поэмы во главе с Чичиковым - между прочим, не имевшим никакой собственности и по статусу своему не могущим никого «угнетать».
Принципиально иной вектор интерпретации поэмы и ее главного героя задала работа Д. Мережковского «Гоголь и черт» (1906), рассматривающая творчество Гоголя в мистическом ключе и трактующая Чичикова как «антихриста», «сатану, который всех обольщает» [16. С. 205, 207]. С точки зрения Мережковского, «два главных героя Гоголя - Хлестаков и Чичиков - суть два современных русских лица, две ипостаси вечного и всемирного зла - “бессмертной пошлости людской”. По слову Пушкина, то были двух бесов изображенья» [16. С.181].
В собственно литературоведческих исследованиях XX, XXI вв. (М. Е. Мелетинский, М. Вайскопф, В. Ш. Кривонос, Ю. В. Манн, А. Х. Гольденберг, Е. И. Анненкова, В. А. Воропаев, И. А. Есаулов и др.) тема разрабатывается преимущественно в онтологических, культурологических, эстетических, а также религиозных аспектах.
В этих работах большее внимание уделяется гоголевскому замыслу продолжения «Мертвых душ» и предполагаемой и частично представленной в уцелевших главах трансформации образа Чичикова.
Современные исследователи (А. Х. Гольденберг, С. Гончаров, М. Вайскопф, В. Ш. Кривонос и др.), подтверждая двойственность натуры героя, потенциальную амбивалентность его характера и судьбы, обнаруживают в образе Чичикова архетипические корни, в частности видят в нем своего р ода трикстера. С точки зрения Гольденберга, «откровения» Чичикова пародийно соотносятся с «религиозно-исповедальной традицией, религиозными культами, мистериальными сюжетами» <...>. В них явственно проступает «пародийно-ироническое и “игровое” отношение к идеям божественного провидения и к идеалу христианской жизни» [12. С.123], а это, в свою очередь, отсылает к жанру пика- рески, для которой также характерна двойственная природа героя -плута и сопряженные с ней мотивы смерти и воскресения.
Жанровую связь «Мертвых душ» с плутовским романом и апокрифом отмечают Манн и Кривонос.
Кривонос также указывает на травестию агиографического жанра, которая носит не комический, а вполне серьезный характер: «Чичиков предстает в биографии как “подвижник” на поприще материальной, житейской выгоды, как герой “житийных” возможностей, обративший эти возможности на служение узколичной, эгоистической цели <...> Поведение Чичикова - это вывернутое наизнанку поведение житийного героя» [13. С. 125, 127]. Таким образом, мы приходим к выводу, что, присваивая роль защитника добра и справедливости, в то время как руководят им алчность и хитрость, Чичиков дополнительно подчеркивает собственную удаленность от того образа, в который он время от времени облекается для успешности реализации задуманной аферы, поэтому в данном случае скорее следует говорить не о преображении, а о двойственности героя, о подлинном и мнимом в его характере и судьбе.
Гольденберг полагает, что в контексте намеченной Гоголем перспективы преображения героя можно усмотреть отсылку к так называемым кризисным житиям, в которых «дается обычно только два образа человека, разделенных и соединенных кризисом и перерождением, - образ грешника (до перерождения) и образ праведника - святого (после кризиса и перерождения)» [4. С. 266]. Отличительной особенностью сюжета кризисного жития является наличие переломной точки - кризиса, после которого и происходит метаморфоза.
Кризис и должен был настичь Чичикова во втором томе «Мертвых душ», о чем свидетельствует сохранившаяся сцена, в которой Чичиков кается перед Муразовым, и это покаяние разительно отличается от напускного христианского смирения, которое он демонстрировал в беседах с помещиками. В данном случае есть не только слова самого героя - «О, если бы удалось мне освободиться <.> Клянусь вам, повел бы отныне совсем другую жизнь», но и свидетельство автора: «зарыдал громко от нестерпимой боли сердца» [10. С. 111, 112]. Муразов, ставший «исповедником» Чичикова, выступает выразителем авторской идеи о преображении мира путем возрождения героя: «Ах, Павел Иванович<.>. Я думаю о том, какой бы из вас был человек, если бы так же, и силою и терпеньем, да подвизались бы на добрый труд, имея лучшую цель. <...> боже мой, как процветала <бы> наша земля!<.> Назначенье ваше - быть великим человеком, а вы себя запропастили и погубили» [10. С. 112].