Таким образом, в поэме Гоголя, в недописанной ее части, намечена тенденция к преображению главного героя из «подлеца», как аттестует его сам автор первого тома, в «великого человека», трудами которого могла бы процвесть «наша земля».
Гоголь эту задачу не решил. «Подлец» не превращался в «святого», эстетическое чутье писателя сопротивлялось идеологическому насилию над художественным материалом: с точки зрения В. Набокова, «оконченная книга», т.е. второй том «Мертвых душ» «предавала его гений; и Чичиков, вместо того чтобы набожно угасать в деревянной часовне среди суровых елей на берегу легендарного озера, был возвращен своей природной стихии - синим огонькам домашнего пекла» [17. С. 117].
Замечательная метафора Набокова, тем не менее, не исчерпала ни героя, ни ситуацию, и энергетический потенциал Чичикова не дает покоя русской литературе по сей день, что с особой наглядностью и убедительностью демонстрирует роман Шарова «Возвращение в Египет».
В романе Шарова многочисленные корреспонденты Николая Гоголя Второго, назначенного на роль преемника и продолжателя дела Гоголя Первого (и Единственного), активно обсуждают личность и судьбу Чичикова. Дядя Петр, выступающий в качестве авторитетного специалиста- гоголеведа, подчеркивает его «плутовские» черты: «“Мертвые души” - помесь Данте и того же “Жиль Блаза”. Вне всяких сомнений, это пародия, но она не злая. Не терпящий насилия мошенник один за другим осматривает все круги Ада. Вдоль тропинки частокол такого сброда, что Чичиков кажется чуть ли не ангелом. То, что в третьей части поэмы он примет постриг и дальше будет жить святой жизнью, не удивляет» [20. С. 327-328]. Дядя Януш, склонный считать Чичикова мошенником, предполагает, что «если и вправду Чичиков в последней части поэмы уходит в монастырь, то это оттого, что коли хочешь, чтобы и мертвые души исправно тянули барщину, несли другие повинности, хозяйство твое должно быть не от мира сего». Он же впоследствии предложит другую, не менее фантасмагорическую версию: «Хлестаков, Чичиков - все есть нос майора Ковалева, который в разном обличье бегал и бегал по России <...>. Если это так, то третья часть “Мертвых душ” могла бы стать повестью о чуде <...> о долгожданном возвращении носа на законное место <...>. Возвращение, которое бы всех исцелило и осчастливило» [20. С. 675]. Дядя Святослав отмечает хотя и злую, но целенаправленную, организующую волю Чичикова: «Чичиков, что Хлестаков работали с изящной легкостью. Умели организовать пространство. Строили вокруг себя. Поставят народ, выровняют, затем принимают парад».
Кормчий секты бегунов, Капралов, не любя Гоголя, признавал, что «боком и он из бегунов», и считал его «чем-то вроде наставника, а Хлестакова с Чичиковым его учениками, которых Гоголь учил «на ощупь чувствовать зло, как оно сгущается. Тогда срываться и бежать». При этом в вину Г оголю он ставил то, что «тот мало перед чем останавливался. Намеренно поощрял Хлестакова с Чичиковым самих творить зло. Творить, не раздумывая, не сожалея, весело и артистично» [20. С. 52].
Дядя Юрий рассматривает Чичикова первого тома как «орудие на путях промысла Божия. Что и для чего творит - не ведает», - эта оценка фиксирует потенциальную возможность изменения и прозрения героя. С этой точкой зрения перекликается концепция дяди Евгения: «Уверен, “Мертвые души” задуманы как “роман воспитания”» [20. С. 329]. Вторая и третья части поэмы должны были стать историей обращения души, от рождения почти мертвенной, ее медленным, трудным восхожд е- нием к Богу» [20. С. 329].
Дебаты о Чичикове ведутся с прицелом на миссию Гоголя Второго, но Коле до поры до времени не дается этот герой, ускользает из расставленных усилиями всего гоголевского клана сетей грандиозного замысла: «Чичиков, словно угорь, никак его не ухватишь», - признается Коля ждущей от него великого свершения матери [2. С. 104]. Однако преображение Чичикова является для героев Шарова условием и залогом не только продолжения «Мертвых душ», но и возрождения России: спасение Чичикова должно стать формулой и знаком спасения народа.
Версия преображения в романе Шарова сначала возникает в варианте «либретто», отвергнутого самим Колей («получилось неудачно», хотя «разумное зерно» дало всходы на новой почве), а затем - в варианте «Синопсиса», который в контексте романа является своего рода «вставной новеллой» - точнее, вставным трактатом о возрождении не только Павла Ивановича Чичикова, но и древлепра- вославной веры.
Текст «Синопсиса» подается в романе как восстановленный. Первоначально это была заявка («подробная канва событий») на публикацию второго («Чистилище») и третьего («Рай») томов «Мертвых душ», отправленная в издательство. Однако тогда, в марте 1941 г., Коля был арестован, при аресте «изъяли лишь набросок вышепомянутого “Синопсиса”, немного поудивлялись, агентурные сведения были серьезнее, и, вкатив десять лет за антисоветскую агитацию, отправили на этап» [20. С. 191].
О структуре «заявки» Коля сообщает следующее: «Чистилище» по образцу Данте разбил «на что- то вроде семи кругов». Каждый круг - «этап Исхода чичиковской души из адской бездны, ее путь к Богу, к Небесному Иерусалиму». Здесь парадоксальным и в то же время закономерным образом перекликаются тот этап, на который отправили осужденного Колю Гоголя, и этапы преображения его героя.
В промежутке между попыткой издания «Мертвых душ» и эпистолярным воспроизведением «Синопсиса» в переписке с дядей Артемием прошло пятнадцать лет. «Конечно, к “Мертвым душам” я уже не вернусь, - объясняет Коля своему корреспонденту, - и все же, чтобы с самим собой разобраться, мне было бы важно одни двадцать лет склеить с другими пятнадцатью. “Синопсис” попал как раз на разрыв, а сейчас я думаю, что что-то он мог бы и зарастить» [20. С. 221]. Это важное обстоятельство: на сей раз «Синопсис» вобрал в себя не только семейные предания и амбиции, не только исторический, но и личный опыт Гоголя Второго, прошедшего через арест, этап, голодные годы в лагерях, приобщение к секте бегунов, потерю родных и близких, утрату любви и возможности нормальной семейной жизни.
В основу замысла легла идея Колиной матери о том, что первый том «Мертвых Душ» - это «болезнь», и ее верой в то, «шанс на выздоровление не потерян» [20. С. 215-216]. Главенство Чичикова объяснялось не только тем, что «о такой душе, как чичиковская, на Небесах будет больше радости, чем о сотне душ праведников», но главное тем, что «когда подобные Чичикову вспоминают о Спасителе, это значит, что весь мир готов отвернуться от зла» [20. С. 239].
Восстановленный в 1955 - 1956 гг. «Синопсис» состоит из десяти писем, первые пять писем, представляют собой семь кругов чистилища, остальные пять - земной рай.
В то время как попытка самого Гоголя воскресить для жизни духа «странствующего рыцаря денег» [16. С. 195] обернулась художественной фальшью, которую взыскательный художник предал огню, его самозваный преемник в романе Шарова перенаправляет чичиковскую тройку в принципиально другую сторону. «Синопсис» являет собой не художественную картину действительности, а утопический проект (в этом своем качестве перекликающий с гоголевским проектом идеальной Руси в «Выбранных местах из переписки с друзьями»), в котором вымышленный герой оказывается вписан в реальные события русской и европейской истории, в полемику и взаимодействие с реальными историческими лицами - и все это дано в контексте альтернативной (утопической) траектории исторического процесса.
Оценивая возможность завершения поэмы героем романа Шарова, В. Яранцев отмечает «разность потенциалов: Гоголь умел делать вымышленное подлиннее оригинала, искусство - сильнее текущей жизни, а героям В. Шарова под силу оперировать только реальным, и даже его “бегуны” - сектанты от религии и жизни, могут еретичествовать только в орбите Священного Писания. Не назовешь же “епископа Чичикова” - любимца “землевольцев” и Веры Фигнер, которому “приветственный адрес” зачитывает сам Георгий Валентинович Плеханов и который умирает “очень похоже на Николая Васильевича Гоголя” (с “парой шерстяных носков” на ногах и в варежках на руках) - шедевром гоголевской выделки» [21].
Однако герой Шарова претендует не на «гоголевскую выделку», а на создание нового вектора судьбы гоголевского героя, а тем самым и России.
По версии Гоголя-младшего, Чичиков принимает постриг и становится епископом- старообрядцем, радеющим о восстановлении «древлего благочестия». Коля руководствуется версией о продолжении поэмы, в которой Гоголь планировал обратить своего героя в монахи, но намеренно делает своего Чичикова старообрядцем. Безусловно, на это решение повлияла судьба самого Коли, который принадлежит к секте бегунов - одного из старообрядческих движений, целью которого является постоянный «побег от греха». При этом Коля понимает провокационность своей идеи: «Николай Васильевич подобное продолжение поэмы никогда бы не принял <...>. Сама мысль, что Чичиков может стать не православным - староверческим монахом и русское царство счесть за антихристово; сверх всякой меры почитаемого им императора Николая I за антихристово семя <...> показалась бы ему кощунством» [20. С. 241]. Но Коля, не отрицая, что для Гоголя старообрядчество - это «темное царство», видит связь между раскольниками и славянофилами, которые в свою очередь переняли «у Гоголя его взгляды на церковь и государство, одно время интересовались расколом» [20. С. 242], а также приводит «мнение Герцена, что “у славянофилов и раскольников общие корни”» [20. С. 242], ссылается на И. П. Липранди, считавшего, «что славянофилы суть раскольники, но не в религиозном отношении, а в гражданском» [20. С. 243]. Отсюда делается следующий идеологический шаг и возникает новый союз: «Для меня тоже - говорит один из героев Шарова, - революция связана с расколом. <.> В революцию исполнились все его пророчества о царстве антихриста и Страшном Суде; лишь с приходом Спасителя опять что-то не сошлось» [20. С. 630]. Своего рода спасителем, вернее пророком, толкующим волю Бога и ведущего народ к спасению, и должен, по мысли Гоголя Второго, стать новый «апостол» - епископ Павел - Павел Иванович Чичиков, который в финале своего жизненного пути Чичиков сходится с революционерами. Почвой для такого парадоксального, на первый взгляд, сближения становится наличие у староверов и революционеров общего врага - самодержавия. И тут опять возникает сущностное и принципиально расхождение с Гоголем, который не только никогда не ополчался на высшую государственную власть, но видел себя ее союзником, апологетом и нередко апеллировал к ней в расчете на помощь и поддержку, которая ему неоднократно оказывалась.
Но Гоголь Второй в 1941 г., когда царская власть давно низложена, а революция победила, не видел в России XIX в. другой социальной почвы для свершения Чичиковым миссии спасения, нежели староверы и - революционеры. Староверы разделяли взгляды революционеров на корень бед России, но не могли и не стремились изменить текущее положение дел, революционеры же предлагают не бежать от зла, а уничтожать его.
Таким образом, революция начинает восприниматься Чичиковым и старообрядцами, которых он возглавляет, не в контексте государственного переворота и борьбы за земную власть, а как битва со злом, с силами Антихриста, после победы над которыми, наступит эра благоденствия и общности. Соратниками Чичикова Гоголь Второй делает реальных исторических деятелей - В. Кельсиева, А. Герцена, П. Чайковского, О. Гончара. Арена действия расширяется, земные границы преодолеваются: Чичиков, ставший епископом Павлом, выступает «не просто свидетелем - активным участником всеевропейской революции» [2. С. 267].
Так в деятельности преображенного Чичикова смыкаются революция и религия. Этот путь, по мысли героев романа Шарова, был не чужд создателю Чичикова. Они усматривают революционный посыл и в комедии «Ревизор», и в поэме «Мертвые души», и в «Выбранных местах из переписки с друзьями».
Впервые в романе Шарова эта тема поднимается в обсуждениях сойменских постановок комедии «Ревизор» (двух последних интерпретаций под руководством Блоцкого). Режиссер видит свой будущий спектакль как территорию революции и при этом полон уверенности в том, что «завтра вспыхнет, займется вся Россия» [20. С. 130]. При этом он стягивает воедино религиозный и революционный дискурсы: цель революции, по его мнению, - уничтожение царства греха, а революционерами называет тех, «кто посреди царства греха - оно, как известно, раскинулось от края земли и до края, - не жалея живота своего, собирает остатки семени Иакова» [20. С. 133]. Таким образом, революция интерпретируется как богоугодное дело и творчество Гоголя прочитывается именно сквозь призму этой идеи.
В ходе рассуждений на эту тему мысль о богоугодности революционного переворота сопрягается с ощущением богооставленности страждущих и ищущих справедливости: «Мысль, что революция вообще везде и всегда дело рук незаконнорожденных детей, что ее правда - именно их правота, я предполагал сделать несущей, центральной во второй, а может быть, и в третьей частях “Мертвых душ”» [20. С. 235], - объясняет гоголевский преемник. В контексте призыва дяди Валентина «перестать молить о милости и сострадании» и осознать, что «спасение не в чуде, а в яростном, безжалостном труде» [20. С. 179], продолжение и завершение «Мертвых душ» и должно стать этим спасительным актом.