Многие авторы, считая чеченскую войну неизбежным и закономерным порождением предшествующего кризиса, связывают его с внутренним состоянием Чечни, вольно или невольно заимствуя метод историков, применяющих такой же подход в изучении истоков Кавказской войны Х1Х в. Последовав этому примеру, нетрудно обнаружить, что, несмотря на все особенности, Чечня рубежа 80-90-х гг. ХХ в. по уровню общего, так сказать, формационного развития и уровню интегрированности в российскую социально-экономическую, политическую и культурную систему не идет ни в какое сравнение с изолированными патриархальными чеченскими общинами времен Шейх-Мансура и Шамиля. Поскольку чеченская (как и Кавказская) война обычно рассматривается в качестве неизбежного производного продукта глобальных закономерностей, роль личностного фактора в ней зачастую отодвигается на задний план. Главные действующие лица этой трагедии, с их страстями, комплексами, предрассудками и прочими человеческими слабостями, предстают едва ли не жертвами фатального течения истории, от которых мало что зависит. Конкретные люди, принимавшие конкретные решения под влиянием конкретных идеей, оказываются пленниками идей «объективной» обстановки, лишающей их выбора. Вопрос об ответственности, разумеется, теряет актуальность. Однако, речь идет не о нравственной или юридической стороне дела -теме очень важной, но в данном случае, не имеющей прямого касательства к предмету разговора. Речь идет о принципиальном значении «субъективного» начала в генезисе чеченской войны.
Ведь с точки зрения реальных исторических условий Чечня в период середины 1980-х гг. до декабря 1994 г. представляла собой почти неизменную субстанцию по уровню нестабильности и остроты внутренних проблем. Вряд ли случайно, что при «прочих равных обстоятельствах» война возникла не до а, после прихода к власти в Москве и Грозном новых людей. И хотя все они вышли из партийно-советской «шинели» и были в той или иной степени ее плотью, их волновали уже другие ценности, которые они отстаивали более авторитарно и более агрессивно, чем их предшественники. В Гроздом решили опробовать доктрину национального суверенитета с диктаторско-теократическим уклоном. В ответ Москва рискнула испытать на «чеченском полигоне» концепцию силового «демократического централизма». И если Дудаев, став заложником собственной радикальности по существу уже просил помощи у Кремля, в обмен на серьезные уступки со своей стороны, то Ельцин- не так уж важно, под чьим решением -взял ультимативный тон. Тем самым, он, не исключено, надеялся ускорить падение своего оппонента, но достиг прямо противоположного. Взаимно личная неприязнь двух, политически во многом похожих лидеров, подогреваемая столичными «экспертами» по Кавказу, приблизила развязку. Поведи себя Ельцин тоньше, или будь на его месте человек с другим складом ума и характера, все могло бы сложиться иначе. Признавая абсолютную умозрительность такой гипотезы (ибо она относится к уже случившемуся), мы тем не менее прекрасно понимаем тех авторов, которые настаиваю на существовании реальной альтернативы чеченской войне.
От этого предложения действительно трудно удержаться, зная, как много зависело от конкретных, наделенных властью персон , а не от «часового механизма» истории. При всей безнадежности аргументов в пользу не состоявшегося варианта развития событий прошлого постановка проблемы исторической альтернативы все же не совсем бесполезна, хотя бы как урок на будущее. «Ситуацию выбора» могут создавать обстоятельства, но выход из нее находит человек. Кстати, «персональный» фактор недооценивается в контексте происхождения не только человека чеченской, но и кавказской войны. Как явствует из многочисленных источников, Шамиль и его предшественники, начиная с Шейх-Мансура действовали, в принципе, в одних и тех же внутри- и внешнеполитических условиях. Однако лишь при третьем имаме события приобрели то новое качественное содержание и тот беспрецедентный размах, которые сделали кавказскую войну «кавказской». Почти на всем ее протяжение перед Шамилем, равно как и перед его российским визави Николаем I, возникли альтернативы, способные остановить кровопролитие. И всякий раз предпочтение с обеих сторон осознанно и добровольно отдавалось войне. Предпосылки чеченской войны обусловили и ее соответствующее содержание, которым она тоже отличается от войны кавказской. В ней нет почти ничего антиколониального, народно-освободительного в том смысле, в каком эти категории применимы (когда они применимы) к первой половине XIX в. тем более антифеодального. По своей уникальности чеченский конфликт не укладывается в какую-то четкую типологию, образуя своеобразную, так сказать, сепаратистскую разновидность гражданской войны внутри единой страны с единой государственно-политической, экономической и общественной структурой.
По временной протяженности и по внутреннему существу кавказская война была исторической эпохой; чеченская война- скорее историческое событие. Полтора столетия назад в виду социальной односторонности Чечни масштабы ее вовлечения в движение Шамиля были огромны. В современном, глубоко иерархинизированном чеченском обществе уже нет патриархального прежнего единства интересов, в том числе-в вопросе об отношению к Москве.
За два столетия заметно видоизменилась роль религиозного фактора - не во внешних проявлениях, а в сущности. Главные персонажи Кавказской войны - люди набожные и посвященные -зачастую ставили во главу угла идеи ислама как основу фундаментальных общественных преобразований. Шейх-Мансур, Кази-мулла. Шамиль требовали от горцев прежде всего принятия шариата, а затем уже уничтожения нечестивых гяуров (причем не только русских, но и своих соплеменников). За прегрешения перед верой люди подвергались жестоким наказаниям гораздо чаще, чем за лояльность к России. Расхожее, господствующее по сей день представление о мюридизме лишь как об «идеологической оболочке» или пропагандистском средстве для создания «образа врага» далеко не соответствует реальному значению этой религиозной доктрины в истории Кавказской войны.
Лидерам Чечни 90-х гг. ХХ в. с их вполне светскими натурами в целом чужд шамилевский «фундаментализм». Они с готовностью дают присягу на Коране (иногда, между прочим, на русском языке), соблюдают мусульманские ритуалы и окружают себя необходимой атрибутикой. Однако непохоже, чтобы они были теми фанатиками, какими их порой изображают. Да и откуда им-поколению, выросшему при «развитом социализме», - были таковыми? В противоположность Шамилю они не преследуют народную, традиционную культуру, не пытаются вытеснить ее шариатом. Для них ислам- скорее часть этой культуры, хотя им нельзя отказать в умении использовать религию в политико-идеологических целях.
С нынешними руководителями чеченского движения сопротивления все иначе. Они действуют во многом не по своей воле, а ответ на ситуацию, не ими созданную. Несмотря на их мужество, решительность и кажущуюся свободу выбора, это, по существу, - фигуры, ведомые обстоятельствами и другими людьми. Их творческий потенциал сильно ограничен необходимостью учитывать официальное и общественное мнение России, различные интересы и настроения. Поведение чеченской военно-политической элиты иногда поразительно совпадает с тем, на что рассчитывают в Кремле. Возможно, не так уж далеки от истины наблюдатели, полагающие, что чеченским кризисом управляют из Москвы.
Куда беднее «персональное» обеспечение чеченской войны со стороны Москвы. Здесь вообще незаметно выдающихся деятелей, сопоставимых с Ермоловым, Воронцовым, Барятинским, Милютиным… да и с Николаем I. Конечно, не потому, что потенциально таких личностей не может быть в современной российской армии и в российской политике. Дело в другом. В первой половине Х1Х в. по сугубо техническим причинам (отсутствие быстрой связи между Петербургом и Тифлисом) кавказским наместникам предоставлялись довольно широкие полномочия, стимулировавшие инициативу и гибкое, стратегической мышление. Сегодня, когда расстояния упразднены, исполнитель лишен прежних преимуществ и остается лишь исполнителем чужих (чуждых) приказов, нередко- непоследовательных и просто глупых.
Огромное значение фактора нравственной готовности к действию, уверенности в правоте своего дела. Для солдат и генералов русской армии на Кавказе первой половины ХIХв. Такой проблемы не существовало. Они воспринимали свою миссию как некую естественную, державную необходимость, исключавшую моральные терзания. Отношение рядовых российских солдат и командующего состава к чеченской войне иное. Никакая политико-воспитательная робота не в состоянии придать ей справедливый, патриотический смысл, убедить людей в том, что это не роковая ошибка. Глубокие сомнения на этот счет присущи и российскому общественному мнению. На момент ввода войск в Грозный (декабрь 1994г.) было очевидно, что ситуация, по крайней мере в одном, не имеет сходства с первой половинойХIХв.: Чечня и Россия находились в едином государственно-цивилизационном пространстве. Возможно, они не питали друг к другу нежной, «исторической» любви, но в политике это не самое главное. «Какая ни есть-своя» - примерно такой формулой определялись их взаимные чувства. «Акция по наведению конституционного порядка» нанесла жестокий урон этому стереотипу. В Кавказской войне победу одержала Россия. Определить номинального («технического») победителя в чеченской войне, которая была приостановлена, как и начата, по приказу из Москвы, но остановить гораздо труднее. Да и что это в принципе дает? Если подтверждает мысль о несостоятельности российских вооруженных сил (о чем с ликованием, достойным лучшего применения, пишут журналисты), то позволительно спросить: а какой в таком случае противник выявил эту «несостоятельность»-чеченцы с ружьями и кинжалами времен Шамиля: Или жен такая же российская армия с современным оружием, боевой подготовкой, высококлассными офицерскими кадрами, да еще и с превосходным знанием местности: Воистину «Зарница», кабы не столько крови и горя.
До тех пор пока последствия чеченской войны не
проявятся во всей полноте, сравнивать их с итогами войны Кавказской, вероятно,
рановато. Но, по крайней мере, один предварительный вывод представляется
уместным. Поражение Шамиля ознаменовало окончание растянувшегося на целую эпоху
кавказского периода в южной экспансии Российской империи, разрешение крупной
геополитической задач и начало нового этапа-государственного обустройства Чечни
и Дагестана с целью интегрирования их в имперскую структуру. В чеченской войне
в отличие от Кавказской нет победителей, сколько бы ни твердили обратное. В ней
все - побежденные. Она, будучи результатом системного кризиса в России и в
сознании ее руководителей, привела к дальнейшему ослаблению страны и создала
реальную угрозу российской государственности.
Заключение
В основе объединения лежит постепенное обострение различных противоречий (политических, территориальных, экономических, межнациональных и др.). В своем развитии он претерпевает несколько этапов (зарождение, обострение, кризис), что позволяет сделать процесс разрешения конфликта управляемым. Его разрешение общегосударственная задача, а не только военных. Она должна решаться применением комплекса дипломатических и военных мер. Использование всего арсенала мирных средств с опорой на военную мощь позволяет предотвратить конфликт на ранней стадии. Основным узким местом в организации предотвращения конфликта остается отсутствие, несогласованность, а порой и противоречивость существующего законодательства.
Своего родапродвижением на Юг российское правительство руководствовалось защитой российских границ и региона в целом от возможной экспансии извне.
В жизни государств, как и в жизни людей, встречаются подвиги, верная оценка которых для современников почти невозможна. Подобный подвиг судьба назначила России на Кавказе. Но каковы бы ни были наши жертвы в этом крае, нет сомнения, что эти жертвы будут потомством достойно оценены, прежде всего потому, что торжество России над кавказскими горцами составило торжество цивилизации над самым упорным «варварством».
Мы все, наследники Великой России должны
внимательно вглядываться в прошлое, спокойно и анализировать допущенные
просчеты. Чтобы на основе изученного опыта наших славных предков постараться не
делать ошибок в будущем.
Список используемой
литературы
. Блиев М. М., Дегоев В. В. Кавказская война. М., 1997. - 163с.
2.Верт П.В. От «сопротивления» к подрывной деятельности»: власть империи, противостояние местного населения и их взаимозависимость // Российская империя в зарубежной историографии. Работы последних лет.
. Гарданов В.К. Общественный строй адыгских народов (XVIII - первая половина XIX века). М., 1967. С.121 Сб. статей. М., 2005. С.48-83.
. Дегоев В. Три силуэта Кавказской войны: А.П. Ермолов, М.С. Воронцов, А.И. Барятинский // Большая игра на Кавказе: история и современность. М., 2001. С. 156-204 .
. Дубровин Н.Ф. История войны и владычества русских на Кавказе. Т.1-6. СПб., 2006. - 412 с.
. Захарова Л.Г. Россия и Кавказ: взгляд из XIX века // Россия и Кавказ сквозь два столетия. СПб., 2001. С.126-137.
. Зиссерман А.Л. Фельдмаршал князь Александр Иванович Барятинский. 1815-1879. Т.1-3. М., 2005. - 147 с.
. Покровский М. Н. Кавказские войны и имамат Шамиля. М., 2009. - 436с. 9. Смирнов Н. А. Политика России на Кавказе в XVI - XIX вв. М., 2008. -412с.
1.