Санкт-Петербургский государственный университет
Проблема большевизма в философской публицистике русского зарубежья
Т.А. Кулакова
А.М. Соколов
Н.В. Кузнецов
Аннотация
Статья продолжает цикл публикаций, посвященных русской философской публицистике периода революции (1917-1922). Предмет исследования - формирование проблематики большевизма и его социально-философский анализ в журнале «Русская мысль» первых двух лет (1920-1921) после возобновления его деятельности за рубежом. Авторский интерес к данному сюжету вызван тем, что постановка проблемы, с одной стороны, завершает столетний период расцвета русской религиозно-философской мысли, а с другой - реактуализация этой проблемы может послужить исходным пунктом для возобновления философского опыта в нашей стране, возрождающего историософский пафос отечественного любомудрия. На основании публикаций П.М. Бицилли, К.И. Зайцева, П.Н. Савицкого П.Б. Струве и др. авторы демонстрируют неоднозначность понимания большевизма и отношения к нему российской интеллектуальной элиты, оказавшейся в изгнании. Наиболее важной частью исследования является та, где речь идет о принципиальной неспособности русских интеллектуалов, воспитанных в духе буржуазного просвещения и классического академизма, дать адекватную оценку событиям, содержательно отличающимся от того, с чем привыкла работать классическая западноевропейская ученость. Так, описание динамики российского общества трех-четырех десятилетий, предшествующих революции, не давало подлинной картины социальных процессов в стране. Потому и большевизм как явление, порожденное парадоксальностью социально-политических процессов, мог быть понят только в контексте нетривиальности захватывающего его событийного горизонта.
Ключевые слова: философская публицистика, революция, социализм, большевизм, цивилизационое развитие, событийный горизонт, советская власть, историософия.
Abstract
The problem of Bolshevism in Russian emigrй philosophical journalism of the Russian abroad
T.A. Koulakova, A.M. Sokolov, N.V. Kuznetsov
St. Petersburg State University,
7-9, Universitetskaya nab., St. Petersburg, 199034, Russian Federation
The article continues the cycle of publications devoted to Russian philosophical journalism during the October revolution (1917-1922). The subject of research is the formation of the perspective of Bolshevism and its socio-philosophical analysis in the journal «Russkaya Mysl» of the first two years (1920-1921) after the resumption of its activities abroad. The author's interest in this story arose from the fact that a century has passed from the heyday of Russian religious-philosophical thought, and also that the revival of this issue can serve as the starting point of a philosophical renewal in our country, reviving thus the pathos of Patriotic wisdom. On the basis of publications of P.M. Bitsilli, K.I. Zaitseva, P.N. Savitsky, P.B. Struve, and others, the authors demonstrate the ambiguity of the understanding of Bolshevism and the attitude of the Russian intellectual йlite in exile. The most important part of the study is the one where we are talking about a fundamental inability of Russian intellectuals, educated in the spirit of bourgeois enlightenment and classical academism, to give an adequate assessment of the events that was meaningful and different from what characterized classical Western scholarship. So the description of the dynamics of Russian society three to four decades preceding the revolution did not give the true picture of the social processes taking place in the country. Because Bolshevism was a phenomenon generated by the paradox of sociopolitical processes, it can be understood only in the context of the exciting non-triviality of its event horizon.
Keywords: philosophy, revolution, socialism, Bolshevism, the dynamics of civilization, event horizon, the Soviet government, historiosophy, class, the bourgeoisie, the proletariat, the peasantry.
Основная часть
История отечественной журналистики, безусловно, составляет часть истории русской литературы, языка, а стало быть - истории мысли, истории русской культуры в целом. Ее существенное отличие проявляется в том, что журналистика, будучи полностью погруженной в настоящий, «здесь и сейчас» поток жизни, воспроизводит опыт повседневности. Философская же журналистика претендует на то, чтобы через описание самых элементарных форм жизни человека и общества приблизиться к пониманию фундаментальных начал бытия. Если же речь идет о философской журналистике периода революционных потрясений, то можно предполагать наивысшую степень интеллектуальных прозрений, вызванных крушением привычно обыденных форм уклада личной и общественной жизни. Разрушается все, кроме того, что нерушимо в принципе. Нерушима мысль, если она находит себя в непосредственном отношении к незыблемым началам всего сущего, открывающим подлинный масштаб происходящего и задающим единственно возможный нарратив ее актуализации в действительности.
Учитывая то обстоятельство, что философия в России сложилась как самостоятельная форма духовно-интеллектуального опыта к середине XIX столетия, нельзя оставить без внимания, что ее стремительное развитие и расцвет были синхронизированы с процессом распространения капиталистических отношений и пропагандой ценностей буржуазной цивилизации. И, следовательно, русская революция как событие национального масштаба (мы умышленно акцентируем внимание на национально-цивилизационном аспекте проблемы) является «точкой» схождения всех смысловых векторов событийного пространства России в период с 30-х годов XIX в. до 30-х годов ХХ в. Именно в эти сто лет русская философия была неотъемлемым элементом русской цивилизации.
Философская журналистика, правильнее было бы сказать «философская публицистика», оказалась и первым (Чаадаев), и последним актом (журналы русского зарубежья) русской философии как явления культуры. Слово «последний», тем не менее, не обязательно тождественно слову «окончательный». Вероятно, мы имеем дело с «перерывом», вызванным колоссальным цивилизационным сдвигом, происходящим в нашей стране, требующим невероятного духовного напряжения, «отодвинувшего» философское осмысление этого «происходящего» на более поздний период. И, возможно, этот период уже наступил. В любом случае взятая Россией «философская пауза» может быть завершена возобновлением именно прерванного диалога. А этот диалог, начатый П.Я. Чаадаевым вопросом о месте России в мировом цивилизационном процессе, прервался вопросами о смысле русской революции, сущности большевизма как воплощении этого смысла и сомнительных исторических перспективах Советской России.
Сегодня мы пытаемся возобновить прерванный диалог. И в определенном смысле опять начинаем сначала. Мы начинаем с момента катастрофы как исходной точки современной истории России. И этой точкой является революция - событие, в котором сконцентрировалась вся наша предыдущая история и выплеснулась невероятной энергией социалистического строительства. В нашем национальном сознании семидесятилетняя история советской власти ассоциируется с большевизмом как идейным ядром русского марксизма и политической силой, взявшей на себя ответственность за радикальные преобразования в геополитическом пространстве России.
Закономерно, что именно большевизм, «вдруг» возникший «неведомо откуда» среди влиятельнейших политических движений и партий, вызвал недоумение в сознании русской интеллигенции. Закономерно, что вождь большевиков был моментально демонизирован, а большевистская мощь мифологизирована и сведена к зарубежному финансированию. Однако итоги Гражданской войны «странным» образом не соответствовали столь упрощенному представлению о победителях, которым теперь предстояло не «просто» строить новый мир, но в первую очередь восстанавливать разрушенное хозяйство страны. И «тайна большевизма» достаточно быстро приобрела характер философской проблемы, так как теперь с ним, с большевизмом, русской мыслью в эмиграции отождествлялась загадочность оставшейся вдалеке родины. Конечно, советская власть тех лет сама давала повод к недоумению, демонстрируя небывалое понимание базовых цивилизационных институций (семья, собственность, государство), провозглашая утопические проекты, ставя перед собой, быть может, труднейшие и необязательные задачи. Но она удивительным образом справлялась с любыми трудностями, параллельно заставляя удаленную в эмиграцию философскую мысль согласовывать свои теоретические представления с результатами практической деятельности.
Интересно проследить эволюцию русской мысли за рубежом, достаточно плодотворной в двадцатых годах XX в. и постепенно угасшей к середине тридцатых. В данной статье мы ограничиваемся только одним изданием (журнал «Русская мысль»), так как именно его идейное содержание отражало наиболее радикальную либерально-демократическую тенденцию в кругах буржуазно ориентированной интеллигенции, стоявшей у истоков русской революции. В то же время это первое серьезное русскоязычное издание, имевшее длинную дореволюционную историю и ставшее систематически выходить за рубежом. Кроме того, в этом издании с самого возобновления его деятельности стали появляться публикации, идейно не совпадающие с генеральной линией журнала.
Мы ограничимся двухлетним промежутком: 1920-1921 гг., так как это был период эволюционного выбора, высочайшей исторической неопределенности и цивилизационной обнаженности. С одной стороны, это было время прозрений очевидного, с другой - время интеллектуальных искушений и духовных соблазнов. Безапелляционность суждений одних и категорическая решительность мер, предпринимаемых для достижения «недостижимых» целей. В начале двадцатых годов либерально-демократическая критика большевизма не могла не казаться вполне убедительной на фоне хозяйственной и политической разрухи в России и отчаянных попыток диктатуры пролетариата добиться хоть какой-то стабильности в стране. И все же позиции оппонентов большевистского режима не были надежны хотя бы потому, что они оказались в изгнании. О том, что происходило на родине, они узнавали от случая к случаю, и даже при относительной достоверности информации уловить дух происходящего были не в силах по той простой причине, что не имели с ним почти ничего общего. Они на Россию в целом и на народ, в частности смотрели глазами прошлого, глазами изгнанников. Кроме того, их уверенность в своей правоте была поколеблена тем, как они были приняты своей духовной мачехой. Вот одно из первых заграничных впечатлений будущего иерарха Русской православной церкви за рубежом К.И. Зайцева: «Мы, дышавшие воздухом Совдепии, не пожелавшие поклониться идолу советской власти, восставшие с оружием в руках против Советской России во имя общечеловеческой, европейской культуры, мы, попавшие ныне в качестве изгнанников на родину этой культуры, мы и Европа не понимаем друг друга. Русская революция и большевизм и для нас и для Европы являются центром мировых событий, но, когда мы начинаем говорить, мы убеждаемся, что говорим на разных языках и что видим, глядя на то же явление, разные вещи» [1, с. 116].
Действительно, речь шла о постепенном осознании утраты родины, но не как топографического, физического акта, но как метафизического события. Причем события, произошедшего не три года назад, а гораздо раньше. Революция, совсем недавно казавшаяся апофеозом освободительной борьбы, теперь представлялась не просто «интеллигенческим недоразумением», а «антипатриотичным», «противонациональным», «противогосударственным» явлением, «с логической и психологической необходимостью приведшим к распаду армии и разрушению государства» [2, с. 34]. И объяснение тому нашлось опять же метафизического характера - социализм устарел. П.М. Бицилли был не так радикален, как О. Шпенглер, считавший, что европейская цивилизация клонится к закату, но не менее радикален, чем М. Вебер, который был убежден в контрпродуктивности социализма как эпигона капиталистического модернизма. «Не культура стара…. стар социализм. Попытка социалистического переустройства общества. преждевременна для этого общества, но для социализма она уже является запоздалой. Общество еще не дозрело, социализм уже перезрел» [3, с. 310]. В этих словах нашего историка-медиевиста больше европейского, германского, чем русского. Социализм был разгромлен в Германии, Венгрии, но не в России. Другое дело, что в России на самом деле набирал силу не совсем «социализм», или - совсем не социализм.
Подлинный социализм русская эмиграция увидела в очередной, возможно, завершающей фазе его осуществления, проявляющей изначальную его причастность капиталистической цивилизационной парадигме. С этой точки зрения очень точным выглядит замечание П.Б. Струве: «.Важно то. как быстро социализм германской социал-демократии превращается в особую психологическую и политическую категорию самого буржуазного строя, как быстро социал-демократическая партия становится подлинной партией рабочего класса, существование которого как класса необходимо именно в буржуазном обществе и для которого поэтому так же необходимо буржуазное общество.» [4, с. 320].
По окончании Первой мировой войны, после очередного передела мира все отчетливее стала вырисовываться глобалистская сущность капитализма, предполагавшая «экспорт» пролетариата из «метрополии» в колониальную периферию. Именно это обстоятельство порождало иллюзию примирения враждующих классов. В этом смысле можно согласиться с тем, что «социализм. обратился в систему»; что он «уже умер потому, что перешел в канонические книги»; что «социалистическое творчество - сопИаШсйо т афесШ» и «ничего оплодотворить уже не может». Можно даже согласиться с тем, что социализм, действуя в течение всего XIX столетия и являясь могучим фактором европейской истории, совершенно закономерно не создал социалистического строя, и в XX в. он «способен только разрушать и истреблять.» [3, с. 311]. Но все это относится к европейскому социализму как свершению капиталистической системы в глобальном масштабе.
Невозможно оспорить тот факт, что «социалистические» революции были активированы империалистической войной, которая привела не только к безоговорочному доминированию британского капитала, но и к окончательному примирению межклассовых противоречий в самой Англии. Если рассматривать результаты Второй мировой войны в той же перспективе, то легко видеть, что классовые противоречия были сняты во всех странах западного, буржуазного мира. Исходя из этого резонно задать два вопроса. Первый - были ли «социалистические революции» в Европе революциями? Второй - какое отношение к двум самым разрушительным войнам имел социализм?
Эти вопросы носят отнюдь не риторический характер. На первый из них следует дать отрицательный ответ просто потому, что и в Венгрии, и в Германии революции потерпели поражение. А если так, то значит сила, заявляющая себя революционной, таковой не являлась, ибо она в принципе была не в состоянии радикально противопоставить себя силе, которая ее породила. Строго говоря, классовая борьба - это механизм развития капиталистического общества, который складывался по мере возникновения и роста буржуазии вместе с пролетариатом. И наши эмигранты это уже отчетливо понимали. Так, П.Б. Струве писал: «Классовая борьба, утверждаемая марксизмом, предполагает стойкую наличность рабочего класса и его психологию. И то и другое возможно настоящим образом только в буржуазном обществе». И далее: «…пролетариат в обстановке реальной хозяйственной жизни есть элемент буржуазного общества и психологически, и морально лишь одна из разновидностей типа «буржуа»» [4, с. 320]. Другими словами, и в Германии, и в Венгрии в 1918 г. история Европы раскрылась элементами Великой войны, предваряющей империалистическую фазу капиталистического развития.