На шестом листе Толстой поставил дату: 11 апреля 1885 года. Возможно, тогда же об этой рукописи он писал своему другу Л. Д. Урусову: «Нынче приезжает Чертков, и я испугался его как учителя, и нынче утром написал рассказ начерно. Может быть, выйдет порядочно» [12, с. 234].
Заглавие «Упустишь огонь - не потушишь» появилось в первой копии. Для него выбрана народная пословица со значением «упустить случай, время и дело», «пропускать», «опаздывать», «не сделать чего вовремя», «прозевать». Например, «Упустя время, да ногой в стремя»; «Упустя лето (пору), да в лес по малину»; «День упустишь, годом не наверстаешь» [4, с. 506]. Рукопись выполнена А. П. Ивановым, указавшим время и место своей работы: «17 апреля 1885 г<ода>. Москва. - Полночь» [18, оп. 3, л. 13 об.].
Переписчик корректировал карандашом некоторые слова и фразы, видимо, по поручению писателя, проводил стилистическую отделку. Так, в описании семьи Ивана вместо «рабочих рук» стало «рабочих ртов» [Там же, л. 1]. О больном старике добавилось: «сполз с печи» - вместо «слез с печи» [Там же, л. 3]. В предложении «Шла Иванова жена с водой» ранее не было словосочетания «с водой» [Там же, л. 2 об.] и т.п.
Толстой поправил рукопись по нескольким направлениям. Уточнил композицию одного из главных образов, Ивана. Широкие вставки раскрыли душевные сомнения и размышления этого героя в эпизоде его беседы с отцом после возвращения из волостного суда. Вдохновенно шло усовершенствование кульминационной части. В описании того, как Гаврило поджигает дом Ивана, как Иван преследует Гаврилу, детальным стало изображение острейшего эмоционального переживания Иваном случившегося пожара. В развязке была упрощена событийная канва: автор отказался от эпизода перемирия между Иваном и Гаврилой возле умирающего старика, сосредоточив все внимание читателя только на теме нравственного прозрения Ивана. Этот фрагмент текста: «В избе никого не было. Все были на пожаре ~ И взял старик опять свечку в обе руки, сложенных под сердцем, воздохнул, потянулся - и помер» [Там же, л. 12-13] А. П. Иванов переписал заново на отдельный лист.
Над второй копией трудился неизвестный переписчик. Позднее окончание рассказа - развязка и эпилог - было из нее извлечено и перенесено в следующую рукопись. Повествование прервалось на начале развязки: «К утру прислал за Иваном староста сына. - Дядя Иван, твой родитель помирает, велел тебя звать проститься» [Там же, оп. 5, л. 15 об.].
Теперь писатель приступил к отделке биографических и иных деталей. Изменил состав семьи Ивана (стало три сына) и ее характеристики. Рассказчик упоминает об умной и хозяйственной жене Ивана и смирной, работящей снохе [Там же, л. 1]. Обстоятельства ссоры женщин из-за куриного яйца были обновлены таким образом, что высветились «дурные» стороны характера старшей по возрасту героини, «баушки» [Там же, л. 2-3].
С тем же творческим заданием корректировались две сцены беседы Ивана с отцом (после его ссоры с Гаврилой и по его возвращении из волостного суда), а также описание развития конфликта между семьями. Доработка эпизода волостного суда усиливала сатирический пафос. В художественную форму облекалась критика государственного суда и юридических наук как «апологии насилия», поставленная в трактате «Так что же нам делать?» [14, с. 266].
Впервые эпиграф из Евангелия от Матфея (притча о немилосердном должнике) был введен в произведение на этапе третьей копии, выполненной А. П. Ивановым и неустановленным писцом. На первом листе, ниже заглавия «Упустишь огонь - не потушишь», Толстой пометил: «Мф. XXIII, 21-35 (выписать)» [18, оп. 6, л. 1].
Пафос рассказа перекликается с основной мыслью евангельской притчи, поучающей о прощении своих обидчиков и человеколюбии. Апостол Петр просит разъяснить пределы всепрощения. В ответ Христос наставляет: «…надо прощать всегда, неограниченное число раз» [1, с. 404].
Писатель следует новозаветному наставлению и в других содержательных доминантах. На примере судеб Ивана и Гаврилы, членов их семей он осуждает безжалостность и жестокость, убеждает своего читателя в том, что за все прегрешения обязательно последует возмездие: «Наказание прощенного уже, но вновь согрешившего грешника… не только за новый грех, но и за все прежние, покрытые уже прощением… прощение грехов в этой жизни не дается безусловно и навсегда… всякое прощение дается под условием, чтобы прощенный более не грешил» [Там же, с. 407].
На данной стадии работы автор снова обратился к нравоучительной стороне рассказа. Множественные частные изменения кульминации сюжета (эпизод преследования Иваном Гаврилы) были нацелены на то, чтобы подчеркнуть, насколько опасно заблуждение Ивана, его непримиримость в соперничестве с соседом, нежелание смириться и покориться: «Ну, уж нет, не уйдет. [Сошлют] <…> [В острог и в Сибирь. Только тогда и жить можно]» [18, оп. 6, л. 12 об.]. Толстой умело применяет прием контраста, противопоставления, дорабатывая эту часть сюжета и его развязку. Когда наступило прозрение героя, опорные по смыслу глаголысказуемые новых фрагментов передали весь спектр чувств и действий осознавшего свой грех Ивана: «испугался» - «очнулся» - «все понял» - «пал на колени» и т.п. [Там же, л. 18]. Затем фамилия Ивана была изменена с Хралкова на Щербакова.
Вероятно, эта рукопись была отправлена В. Г. Черткову 2 мая 1885 года с сопроводительным письмом. Толстой сообщал, что посылает в редакцию «Посредника» «черновую» рассказа, к которому еще нет картинок. Здесь фигурировало другое, лаконичное, заглавие - «Поджигатель» [13, с. 172].
Одновременно писатель планировал отдать произведение в типографию И. Д. Сытина, о чем он извещал В. Г. Черткова тем же письмом [Там же]. Ко 2 мая была подготовлена и проработана автором пятая копия, по которой готовилась первая публикация.
Наборная рукопись занимает 22 листа, с обеих сторон заполнен 21 лист. На первом листе слева сделана типографская помета с датой: «№ 113. 10 мая 85» [18, оп. 8, л. 1]. Текст набирали три сотрудника книгоиздательства И. Д. Сытина. На обороте седьмого листа, слева на полях, возле фразы: «И стал старичок судья говорить» - карандашом вписана фамилия первого наборщика - Кассиров [Там же, л. 7 об.]. На одиннадцатом листе, тоже с левой стороны, рядом с предложением: «Молчит Иван - слушает» - читается фамилия другого типографского служащего - Бабаев [Там же, л. 11]. На обороте девятнадцатого листа, на левом поле, параллельно восклицанию Ивана: «Что же это? Что же это, братцы?» - указан третий наборщик - Осипов [Там же, л. 19].
На данном этапе Толстого увлек психологический «подтекст» отдельных сюжетных поворотов. В описании разговоров женщин в избе после возвращения Ивана из волостного суда было исключено участие этого героя в семейной беседе, что подчеркнуло его внутреннюю скованность и одиночество [Там же, л. 14]. В сценах встречи Иваном сыновей с пахоты и семейного ужина внутренний облик Ивана дополнили такие черты, как хозяйственность, деловитость и в то же время отстраненность от других. Нахмурившись, он правит хомут, как бы предчувствует нависшую угрозу, в то время как в его доме все «весело» и «хорошо». Молодайка сидит за пряхой, старуха собирает ужинать, старший сын вьет оборки на лапти, второй сын читает книжку, Тараска собирается в ночное [Там же, л. 14 об. - 15 об.].
Сначала Иван размышляет о Гавриле нейтрально: «…сунет огонь, да и не докажешь потом, я сгорю, а он прав останется» [Там же, л. 16]. Затем фразу эмоционально окрасили фразеологизм «да и был таков» и экспрессивное слово «злодей»: «…сунет огонь, да и был таков, сожжет злодей, да и прав останется» [Там же]. Пространную картину надвигающейся темноты на улице: «Прежде со света ничего не видать было, а постоял Иван на дворе, так пригляделся, и видно ему стало» - сменил краткий, скрытый лейтмотив преследования противника: «И пошел Иван тихой ступней вдоль ворот» [Там же]. Более напряженным, динамичным стало описание преследования Иваном Гаврилы и борьбы соперников [Там же, л. 16-18].
15 мая 1885 года Толстой сообщил В. Г. Черткову, что читал корректуру «Огонь тушить» [13, с. 202].
К 17 мая «Огонь не потушишь» с «поправками» автора получил И. Д. Сытин [Там же, с. 204-205]. Корректура не сохранилась. 30 мая было выдано цензурное разрешение; в конце первой декады июня (около 9 числа) рассказ вышел в свет [3, с. 609]. К его второму изданию (1886) нарисовал иллюстрации живописец бытового жанра К. А. Савицкий.
В первой половине марта 1886 года Толстой был занят корректурами двенадцатой части пятого издания «Сочинений». 12-20 (?) марта 1886 года подробности своей активной творческой деятельности он приоткрыл другу и единомышленнику, художнику Н. Н. Ге (отцу): «Я очень много работал. Все то, что должно войти в 12-й том, и потому не уезжал» [12, c. 335].
Интенсивная подготовка двенадцатой части велась с середины октября 1885 года и продвигалась с переменным успехом до середины марта 1886 года. 17 октября 1885 года С. А. Толстая писала мужу: «Сытин прислал мне нынче сказать, что цензура пропустила им “Двух стариков”. Теперь и я их смело напечатаю. Вот 12-й том и начат. Пусть “Иван Ильич” будет в конце» [11, с. 328]. рассказ толстой рукопись редакция
Не ранее сентября-октября 1885 года писатель составил «Предисловие» к двенадцатой части, в котором пока предварительно очертил предполагаемую структуру тома. Тогда книга включала четыре народных рассказа; их заглавия не указаны [2, с. 753]. Затем перечень был значительно расширен. Вышедший том состоял уже из шестнадцати народных произведений, рассказов, текстов к лубочным картинам и легенд: «Чем люди живы», «Упустишь огонь - не потушишь», «Свечка», «Два старика», «Где любовь, там и Бог», «Вражье лепко, а Божье крепко», «Девчонки умнее стариков», «Два брата и золото», «Ильяс», «Сказка» («Сказка об Иванедураке и его двух братьях: Семене-воине и Тарасе-брюхане, и немой сестре Меланье, и о старом дьяволе и трех чертенятах»), «Три старца», «Как чертенок краюшку выкупал», «Кающийся грешник», «Зерно с куриное яйцо», «Много ли человеку земли нужно», «Крестник».
Тексты многих этих произведений в первых брошюрах «Посредника» и в двенадцатой части «Сочинений» (пятое издание) отличаются между собой разночтениями: итоговые изменения вносились на этапе корректурной вычитки последнего тома. В письме к Н. Н. Ге (отцу) от 12-20 (?) марта 1886 года именно эту правку Толстой характеризовал как «работу», которая охватила «все», «что должно войти в 12-й том» [12, c. 335].
В этой связи остановимся на корректировке автором психологических оттенков и переходов рассказа «Упустишь огонь…», связанных с изображением эмоционального состояния Ивана накануне и после его решающего столкновения с Гаврилой. Публикация «Посредника» «фиксирует» только событийную последовательность, здесь сначала нейтрально говорится о желании Ивана убить Гаврилу, а затем - о его возвращении в избу: «Убить его стоит. Остановился Иван, постоял, послушал, покуда Гаврила ругался, помотал головой и пошел в избу» [20, с. 24].
Двенадцатая часть экспрессивна и заявляет уже о накале «злых» чувств, которые испытывает Иван: «Убить его стоит. Так и всплыло у Ивана от этих слов все прежнее зло на соседа. Постоял он, послушал, покуда Гаврила ругался. Затих Гаврило, пошел и Иван в избу» [19, с. 41].
Интересны варианты описания пожара деревни. В издании И. Д. Сытина впечатление Ивана от полыхающего зарева передано так: «Хотел Иван закричать, не вывел голоса. Хотел бежать - ноги не двигались - одна за другую цеплялась. Пошел шагом, зашатался, опять дух захватило» [20, с. 29].
В двенадцатой части Толстой повторяет одинаковые фразы, чтобы передать эмоциональное напряжение персонажа: «“Что же это? Братцы!” вскрикнул Иван… “Что же это? Братцы!” повторил он. Хотел закричать, дух захватило, - голоса не было. Хотел бежать - ноги не двигались - одна за другую цеплялась. Пошел шагом, зашатался, опять дух захватило» [19, с. 44].
Художественную форму произведения критически оценил Н. Н. Страхов. Он находил, что Толстой работал над ней «с меньшим старанием, а по местам и вовсе небрежно» [6, с. 690]. Композиция образа Ивана (в понимании критика «изображение души человеческой» на примере этого героя) была выдержана с «пропусками» и «большими пятнами» [Там же]. Н. Н. Страхов хотел увидеть детальное описание того, как помирились Иван и Гаврило, но Толстой-художник, следуя своей творческой задаче, воссоздал перерождение заблуждавшегося человека, осознание им своего греха, передал все многообразие переживаемых им чувств и мыслей. То, что казалось Н. Н. Страхову «любопытным» и «трогательным» [Там же], понималось автором как второстепенное, способное перегрузить основу повествования.
28 апреля 1885 года в письме к Толстому Н. Н. Страхов подробно изложил свою точку зрения: «Если главная сила должна содержаться в изображении души человеческой, то тут у Вас можно указать пропуски и большие пятна. Сказать, что один мужик поджег у другого дом, а тот простил ему и так его этим удивил, что они сразу стали друзьями, - такой рассказ не будет иметь никакой силы. Но если я рассказываю про Ивана, как про знакомого, и описываю все, что в нем делалось, то могу очень увлечь. В Вашем рассказе есть много бесподобного; но пробелы большие; напр<имер>, конец вовсе скомкан. Как они встречались, как затихала в том и другом злоба - это любопытно и трогательно, а этого нет» [Там же].
Кем-то из круга «Посредника», исходя из содержания письма Толстого к В. Г. Черткову от 2 мая 1885 года, с «черновой», полученной из Москвы, была снята четвертая копия. Из десяти ее листов девять исписаны с обеих сторон, на обороте девятого - всего четыре строки. Толстой с этой рукописью не работал, но в ней сделано несколько помет, касающихся того фрагмента в кульминационной части сюжета, когда Иван, увлекшись крестьянской работой, провожает накануне пожара внука Тараску в ночное. На листе шестом подчеркнута фраза: «выпустил Тараску с лошадьми на улицу ехать в ночное» [18, оп. 7, л. 6]. На обороте шестого листа фраза: «Тараска убирался в ночное» - тоже подчеркнута, и после нее поставлен знак вопроса. Слева на полях выведено: «По рассказу Тараска уехал в ночное раньше» [Там же, л. 6 об.].