Под влиянием символистской эстетики Леонов обращается к языку чужих эпох и культур, к разнообразным моментам исторического прошлого, чтобы «раскрыть вневременное, общечеловеческое» [9, с. 43]. В связи с этим в ранних рассказах Л. Леонова часто встречаются элементы исторического хронотопа, которые локализуют сюжет во времени и пространстве. Однако использование этих элементов не имеет целью создание полноценной исторической картины, несмотря на локализацию, это лишь вневременной фон для раскрытия общечеловеческих ценностей.
Особый интерес в связи с использованием исторического хронотопа для исследователей представляли рассказы «восточной трилогии» [4, с. 5]: «Уход Хама», «Халиль» и «Туатамур». В рассказе «Уход Хама» разрушающийся хронотоп семейной идиллии, привнесённый в библейский сюжет творческим воображением Леонова, накладывается на широкий культурный контекст, на мифологический, библейский хронотоп. Так, время, которое изображает Леонов, глубоко исследовано библейской хронологией, согласно которой всемирный потоп приходится на 1656 год от сотворения мира. В качестве пространственных примет автор называет реку Тигр (Хиддекель в библейских текстах), долины Сеннаара (местность в Междуречье, предположительно южная Вавилония) до потопа, город Салим (Иерусалим [5]), филистимлянский город Герар и гору Арарат - после. Таким образом, сюжет развивается в конкретных пространственно-временных координатах.
Первая касыда рассказа «Халиль» начинается с фразы: «За Джейхуном - там охотится Халиль» [7, с. 120]. Джейхун - арабское название реки Амударьи. Далее указывается вторая пространственная координата: Херат, точнее Герат - город на северо-западе Афганистана в долине реки Герируд, падишахом которого является главный герой Халиль. Действие переносит нас в Персию XV века, что позволяет наполнить рассказ красками средневекового Востока и подключить широкий культурный контекст. Прежде всего, Леонов заимствует традиционный для средневековой поэзии Востока мотив трагической любви: «Герой - пылкий влюблённый, идеальный человек, она - предмет неутолимой страсти, недоступная красавица. Герой либо сходит с ума, либо погибает. Тип лирических стихотворений с подобным сюжетом на Востоке называют ЇУзраитская газель, по названию племени Узра, сыны которого, полюбив, умирали» [6, с. 20]. Изображение любви Халиля к неприступной Луне преследует ту же цель, что и в рассказе «Бубновый валет», - картина любви Леночки к валету: это исследование возможности реализации человеком своего иррационального, интуитивного влечения к идеалу через любовь [9, с. 44], но в рассказе «Халиль» это исследование проведено на поликультурной основе. Л. Леонов заимствует не просто сюжет, он заимствует и саму концепцию любви. Востоковед И. М. Фильштинский пишет о концепции любви в лирике узритских поэтов: «Узритские лирики служили своему предмету обожания бескорыстно… упивались самим любовным чувством, без конца рассказывая о своих переживаниях, то предаваясь отчаянию, то жалуясь на судьбу, разлучившую их с возлюбленной. <…> Идеализация возлюбленной постепенно привела к тому, что Їдама сердца узритского поэта, Їдематериализовавшись, как бы отошла на задний план. Рисуемая узритами любовь порой носит столь абстрактный характер, что невольно складывается ощущение, будто все эти возлюбленные поэтов… суть лишь некие условные символы, при помощи которых персонифицируется и конкретизируется любовное чувство» [16, с. 222-223]. Л. Леонов доводит эту условность до крайности, и возлюбленной Халиля становится Луна, которая сама по себе обладает богатой символикой.
Ещё один рассказ «восточной трилогии», «Туатамур», художественно воспроизводит один из переломных моментов русской истории: нашествие на Русь татаро-монгольских войск и битву на реке Калке 31 мая 1223 года (по другим данным - 16 июня 1223 года). В «Туатамуре» впервые появляются реально существовавшие действующие лица: Чингис-хан, Угэдэй, Гемябек, Мстислав Мстиславич Удалой Галицкий, Мстислав Романович Старый Киевский, Мстислав Святославич Черниговский, Даниил Романович Галицкий. Опираясь на летописи и «Историю Российскую» В. Н. Татищева, Леонов точно воспроизводит исторические детали, относящиеся к ходу сражения и расправе над русскими князьями. Историзм Леонова заканчивается там, где речь идёт о человеческих чувствах. Так, Туатамур говорит о раненом Джаньиле (Данииле Галицком): «Он был как мальчик. У него был вид, словно он не переломил ноги ни одной курице» [7, с. 84]. В Тверской летописи читаем: «Даниил был ранен в грудь, но он не ощутил раны из-за смелости и мужества; ведь он был молод, восемнадцати лет, но силен был в сражении и мужественно избивал татар со своим полком» [8]. Однако Леонов не соблюдает историческую правду до конца: Даниил в рассказе погибает, хотя на самом деле в битве на Калке он был лишь ранен, а умер в 1264 году.
Иную цель локализации сюжета преследует Леонов в «Необыкновенных рассказах о мужиках» и «Петушихинском проломе». Эти произведения посвящены изображению великого «пролома» в России времён Первой мировой войны, революции и Гражданской войны. Столкновение вековых патриархальных устоев русского народа и новой революционной действительности порождает духовный кризис в душах героев, толкает их на немыслимые поступки.
Сюжет рассказа «Возвращение Копылева» развивается в первые послереволюционные годы. Мишка Копылев возвращается в родную деревню после скитаний в опаляющих революционных дебрях. В «прогеройскую пору» [7, с. 343] он был просто «бабником и озорником» [Там же], затем «вскинуло его великим ветром на житейские вершины» [Там же, с. 341], и с высоты этих вершин он неверно воспринял и истолковал для себя ту революционную новь, которая должна была сделать его одним из передовых людей своего времени. Глупой силы в Мишке много, и волею событий эпохи эта сила направлена не на созидание, а на разрушение. Поэтому возвращение в родную деревню, когда-то подожжённую и взятую приступом им же, Копылевым, тождественно смертному приговору. Леонов показывает коллективную психологию крестьянской общины, которую не в силах одномоментно изменить никакие потрясения. Показательно и то, что изображаемая деревня не имеет названия, её образ приобретает оттенок собирательности. Общину автор попатриархальному называет «мир» («порешил тебя мир убить за твои грехи» [Там же, с. 346]). В толковом словаре С. И. Ожегова одно из толкований слова мир следующее: «сельская община с ее членами» [12] (ср. на миру и смерть красна; с миру по нитке - голому рубаха). Мишка Копылев возвращается не просто в родную деревню, он возвращается в мир, искупает вину, становится полноправным членом крестьянской общины. Причину возвращения героя к истокам от революционных бурь мужики объясняют просто: «Нагрешил и сбежал, а земля-то и притянула злодея… крепчай магнита действует земля-то!» [7, с. 350].
Хронотоп рассказа «Бродяга» также имеет исторические приметы. Прямо о времени событий автор не говорит, но указывает, что Чадаеву 45 лет, «в предпризывный год женился он на весёлой Катеринке» [Там же, с. 363] и с тех пор прошло уже 11 лет, «в пору военного затишья и революционной вольности полгода томился под южным солнцем его бесславный полк» [Там же]. Можно предположить, что автор отнёс действие рассказа к 1924 году, что подтверждает и описание первого радио в деревне (первый концерт в советском эфире состоялся 23 февраля 1923 года, а начало регулярного радиовещания датируется 23 ноября 1924 года [14]). Помещая героя в обстановку первых лет советской действительности, Леонов показывает, как в человеке гаснет человечность, как из-за холодного формализма окружающей жизни Чадаев становится отщепенцем. В рассказе нет уже той крестьянской общины, которая бы приняла обратно своего заплутавшего члена и помогла встать ему на ноги. Человеческая личность подменяется совокупностью совершённых преступлений. С формальной точки зрения всё правильно, однако Чадаев - отчаявшийся обнищавший крестьянин и заслуживает снисхождения, но права на помилование окружающая действительность ему не предоставляет. Постепенно главным становится инстинкт самосохранения, Чадаев уподобляется лесному зверю (не зря рассказчик вспоминает легенду о медведе). Интересно то, что рассказчик воспринимает героя как предрассудок, пережиток прошлого: «…через годик совсем чёртом стану, а чёрту что! - густо сказал бродяга, и мне померещилось, что это он и есть - рогатый, оживший предрассудок. - А чёрту что, говорю! сквозь него даже пройти можно, а он смеётся...» [7, с. 372].
Исторический хронотоп является главным фактором раскрытия главной идеи рассказа «Петушихинский пролом». Н. В. Сорокина определяет этот рассказ как отправную точку всего творчества Л. Леонова: «Слово Їпролом в названии рассказа, означающее Їпроём, пробитое место, пустоту, перелом, выражает отношение автора к тяжёлой участи жителей села Петушиха, в жизни которых образовалась пустота из-за того, что старое ушло, а новое, более радостное, ещё не пришло на смену. Этот Ївеликий пролом не в одном человеческом сердце станет темой многолетних раздумий художника. Мотив страдания в переломные [не только революционные] эпохи в жизни общества составляет основу большинства произведений Леонова» [15, с. 93]. В «Петушихинском проломе» Леонов раскрывает разрушающее влияние событий в России (Первая мировая война, революция, Гражданская война, голод 1921 года) на жизнь патриархального религиозного села.
Разрушение идиллического хронотопа крестьянской общины помещено в конкретные исторические условия, которые являются не фоном, а движущей силой сюжета. Первые семь глав рассказа не локализованы во времени, обозначение года появляется в восьмой главе: «По четырнадцатому году слышал прохожий юрод в пестюрьковском болоте безродную Мизгу, видела Аннушка калужинный розан в трясине, что за Большими Песками. И впрямь: застучали барабаны в городах…» [7, с. 167]. Война и дальнейшие события показаны через восприятие крестьянской общины, живущей в отдалении от театра исторических событий: «Куда, робятки, путь ваш? С кем хотите воевать-та? - Не знаемо, - с ерманцем, сказывают. Поп по газете изъяснял, будто ерманец землю отымет, а мужиков всех в Сибирь сгонит. - Како-ой, в Сиби-ирь… Ишь ты-ы!» [Там же, с. 168].
Потом наступили «проклятые, свинцовые года» [Там же, с. 169], пропитанные бабьим отчаянием и дымом. Революция описана опять же с позиции крестьянина, у которого разом отобрали главные жизненные основы: «А однажды крякнуло и надломилось. <…> Открылось, что царь больше не царь… говорили, будто попов больше не надо и бога не надо, так как на поверку оказалось, что бога нет, а заместо бога просто дыра в никуда» [Там же]. Петушихинцам очень сложно разобраться в путанице происходящих перемен, всё новое, что доходит до их села, кажется несовместимым с привычной жизнью, которую они считают правильной. Единственный человек из Петушихи, ставший большевиком, - Талаган, конокрад, изгнанный из родного села.
Кульминацией происходящих событий становится вскрытие мощей святого Пафнутия. Для Петушихи, основанной как примонастырское село 230 лет назад, это - неслыханное святотатство, это попрание незыблемых основ мира. Н. В. Сорокина отмечает: «Надругательство над святынями, по религиозным представлениям, немедленно должно покараться. <…> немедленной небесной кары за святотатство не последовало. Но произошедшее коренным образом изменило судьбы участников событий, тех, кто непосредственно участвовал в разрушении религиозных ценностей. За внешним спокойствием, уверенностью таких героев скрывалось мятущееся сознание греховности содеянного» [15, с. 94].
Ярким контрастом историческому хронотопу в «Петушихинском проломе» выступает хронотоп сна, созданный под явным влиянием символизма. Принцип введения хронотопа сна остаётся таким же, как в «Деревянной королеве» и «Бубновом валете». Условным знаком перехода из одного измерения в другое служит звук: «И тут слышит Алёша гудочек тихий сквозь сон и открывает глаза и видит. Пляшет под Егорьем на залитом луной подоконнике глиняный его норовой конь, и гудочек призывный - из окна» [7, с. 164]; «Среди ночи скрипнуло что-то, и потом гудочек» [Там же, с. 182]. Затем границы пространства раздвигаются, действие происходит внутри сознания героя. Три символические встречи Алёши обрамляют историческую ломку крестьянской психологии и вносят в неё новый смысл. В этих встречах - метафора ломки крестьянской жизни: потеря радости человечьей, разрушение земли (мироустройства), потеря веры.
Таким образом, в рассказе «Петушихинский пролом» Леонов наслаивает друг на друга идиллический, исторический и хронотоп сна, чем создаёт чрезвычайно сложную картину «пролома», допускающую множество толкований.
Художественный мир рассказов Л. М. Леонова 1920-х годов представляет собой сложное переплетение, наслоение пространственно-временных структур. Т. М. Вахитова объясняет это тем, что «в ранних рассказах Леонова происходит борьба символистского и народно-фольклорного начала. Они существуют и раздельно, и в каком-то совмещённом варианте. Это… борьба не только стилистическая, но и мировоззренческая, борьба элитарности, ускользающей красоты и не выявленных в жизни подспудных пластов…» [3, с. 60]. Под влиянием народно-фольклорного начала в рассказах появляется фольклорный хронотоп (сказочный), различные трансформации идиллического пространства и времени. Романтизм и символизм привносят двоемирие, хронотоп сна, грёзы, действие переносится в другие исторические эпохи, наполняется колоритом чужих культур.
Список литературы
1. Батурина Н. В. Народно-поэтические истоки творчества Л. Леонова 1920-х годов: дисс. ... к. филол. н. Бирск, 2000. 228 с.
2. Бахтин М. М. Формы времени и хронотопа в романе. Очерки по исторической поэтике // Литературно-критические статьи. М.: Худ. лит., 1986. С. 121-290.
3. Вахитова Т. М. Художественная картина мира в прозе Леонида Леонова: структура, поэтика, эволюция: дисс. ... д. филол. н. СПб., 2006. 352 с.
4. Дарьялова Л. Н. Тема Востока в прозе Л. Леонова 20-х годов («Маленькая трилогия» Л. Леонова и «Возвращение Будды» Вс. Иванова) // Филологические науки. 1987. № 6. С. 3-9.
5. Иерусалим // Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона [Электронный ресурс]. URL: http://www.vehi.net/ brokgauz/all/043/43222.shtml (дата обращения: 28.04.2014).
6. Исаев Г. Г. Восток в творчестве Леонида Леонова. Душанбе: ТГУ, 1991. 86 с.
7. Леонов Л. М. Ранняя проза: повести и рассказы. М.: Современник, 1986. 479 с.
8. Летописные повести о монголо-татарском нашествии [Электронный ресурс] // Электронные публикации Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=4954 (дата обращения: 28.04.2014).
9. Минмин Я. Некоторые стилевые традиции в ранней прозе Л. Леонова (1921-1925 гг.): дисс. ... к. филол. н. СПб., 2004. 150 с.
10. Нагорная О. В. К вопросу о поэтике литературной сказки (в сопоставлении с поэтикой фольклорной сказки) // Вектор науки Тольяттинского государственного университета. 2011. № 3. С. 116-121.
11. Назаров У. Д. Своеобразие художественного хронотопа в романе // Альманах современной науки и образования. Тамбов: Грамота, 2011. № 5. С. 185-187.