Общий обзор истории католицизма в России (от позднего Средневековья до постсоветского периода) был выполнен Деннисом Дж. Данном [25]. Михаилу Долбилову, крупному специалисту по истории религии в западных провинциях империи, принадлежит обзорная работа о католицизме в эпоху Достоевского [26], а Роберту Блобауму - глава о польской католической церкви в революции 1905 г. [27]. Внутри широкой темы католицизма выделяются несколько работ по более частной проблематике. Например, труд Уильяма А. Джеймса о роли иезуитов в основании школ в Российской империи [28].
Ряд исследователей рассматривали вопросы жизни католиков в России и их отношения с Российским государством через биографии отдельных личностей [29-31]. Политика руссификации в отношении католиков Российской империи, начатая в ходе польского восстания 1863-1864 гг. и приведшая к сокращению привилегий Римской церкви, рассматривалась Теодором Р. Уиксом [32, 33] и Дариусом Сталиунасом [34]. Работы Уикса посвящены западным территориям вообще, а Сталиунас фокусируется на литовских и белорусских случаях.
Из-за православных обрядов униаты (или греко-католики) не могли пользоваться тем же уровнем терпимости, что и католическая церковь. Более того, несколько "унификаций" было предпринято в конце ХУШ-ХК вв., чтобы вернуть униатов обратно в православную церковь [35, 36]. Здесь особенно важна книга Барбары Скиннер о развитии особой униатской конфессии и преследованиях униатов в эпоху Екатерины II [37]. Эта работа интересна по ряду причин: во-первых, Скиннер применяет концепцию конфессионализации в отношении униатской церкви, чтобы проанализировать ее трансформацию в определенную религиозную организацию и сопутствующий процесс построения идентичности; во-вторых, ее работа показывает, что для эпохи Екатерины II, в основном ассоциируемой с ростом веротерпимости, также были характерны и религиозные преследований [38].
Довольно мало трудов посвящено армянской Григорианской церкви, вероятно, вследствие того, что необходимый уровень владения армянским языком - редкий навык на западе. Тем не менее в работе Пола Верта есть замечательный сюжет на основе русскоязычных источников, посвященный реакции армянских католикосов на изменения приоритетов внешней политики Российской империи. Османская угроза, по словам Верта, сделала возможным для католикосов противостоять предписаниям и требованиям Российского государства и, в конечном итоге, вынудила конфисковать недвижимость армянской церкви в 1903 г. [39]. Этот кризис в отношениях между католикосом и русским правительством подробно разбирается в новой работе Онура Ёнола об Армении в поздней Российской империи [40. С. 17-26; 71-100]. Будем надеяться, что в скором времени появятся и подробные работы по истории Армянской григорианской церкви в XIX в.
Иудеи, мусульмане, буддисты и политеисты
Множество высококлассных работ написано об иудеях Российской империи. В настоящее время в этой области остается довольно мало тем, незатронутых исследователями. В качестве примера можно привести ряд обстоятельных работ по иудеям в городах (особенно в Киеве и Одессе) [41-44], в музыке [45], образовании и благотворительности [46], издательской деятельности [47], об особенностях их браков [48], эмиграции в Норвегии [49] и обращении в православие [50]. В большом количестве представлены и переводы источников. В частности, заслуживает внимания антология, подготовленная Керэн Фриз и Джеем М. Харрисом, в которой опубликовано множество переведенных документов по разным аспектам повседневной жизни иудеев Российской империи (вопросы перехода в православие, школы, труда, секса и т.д.) [51]. Наиболее важными общими работами по взаимоотношениям иудеев с Российским государством можно признать обширное исследование Бенджамина Нэтанса по контактам русских и евреев за пределами черты оседлости (в городском пространстве Санкт-Петербурга, в российских университетах, их роли в законодательной системе) [52], а также работу Юджина М. Аврутина, основное внимание которой сосредоточено на том, как имперское правительство определяло принадлежность к иудейству [53].
Поражает, что в центре подобных исследований находятся неспокойное соседство, а иногда и жестокие столкновения между иудеями и христианами в России. Исследования судов по кровавому навету (судебные процессы, сопровождавшиеся обвинениями против иудеев, якобы убивающих христиан, чтобы получить их кровь для религиозных ритуалов) в последнее время были практически поставлены на поток: две книги были опубликованы в течение двух лет по знаменитому делу Менделя Бейлиса 1913 г. [54, 55]. Юджин М. Аврутин исследовал менее известное Велижское дело 1820-1830-х гг. (самое долгое дело по кровавому навету в европейской истории) и стал одним из редакторов сборника, где в сравнительной перспективе приводится ряд дел по кровавому навету в Восточной Европе [56, 57]. Не ослабевает интерес исследователей и к теме погромов. Хороший фундамент для исследований этой темы был заложен в сборнике научных статей Джона Дойла Клиера и Шломо Ламброзы [58]. Важность этого сборника подтверждается еще и тем, что он выдержал несколько переизданий, а недавно был переведен на русский язык [59]. Клиер также подытожил десятилетия исследований в работе, посвященной погромам 18811882 гг. [60]. Роль православной церкви в преследованиях иудеев в поздней Российской империи была освещена в замечательной работе Саймона Диксона, в главе, где он описывает, как "сумасшедший монах" Иларион (Труфанов) помогал инициировать погромы в Царицыне в 1908 г. [61].
Во всех представленных выше работах о погромах и кровавом навете обсуждаются следующие темы: роль антисемитизма и его природа; отношение и действия центральных и местных властей; работа судебной системы до и после реформы; рост этнического национализма и его взаимоотношения со старыми антиеврейскими предубеждениями; динамика повседневного насилия и терпимости в конфессионально смешанных общинах. Особый интерес представляют продолжающиеся споры о происхождении и природе погромов: появились ли они из скрытых антисемитских традиций окружающих народов (русских, поляков, украинцев) или они усилили проявления повседневной социальной и экономической напряженности, которые обычно были скрыты [62-64]? Также противоречивые оценки вызывает вопрос о степени причастности имперского режима к этим деструктивным вспышкам. Часть исследователей доказывает, что царское правительство пыталось поддерживать гражданский порядок и таким образом подавляло насилие против иудеев. Другие же подчеркивают, что рост влияния антисемитизма в государственной идеологии вел к замедлению реакции властей на проявления насилия, а назначение чиновников-юдофобов и поддержка экстремистских правых политических движений в сочетании с сохранением и расширением ограничений для иудейского населения готовили почву для дальнейших беспорядков и кровопролития. Большую ценность в этом массиве литературы представляет подход ученых, в рамках которого они демонстрируют, как изменялась природа антииудейского насилия и политики в ответ на меняющиеся социальные, политические, культурные и интеллектуальные условия.
Ислам также продолжает привлекать внимание исследователей, и новые труды выходят практически каждый год. Большинство работ посвящено месту ислама в структуре Российского государства. Одной из главных в этом направлении является работа Роберта Крюса, отличающаяся широкими хронологическими и географическими рамками [65]. Крюс рассматривает пути институционализации ислама в Российской империи после создания Оренбургского магометанского духовного собрания в 1788 г. [66] и влияние, которое этот орган имел на мусульман в разных регионах. Он понимает инкорпорацию ислама в правительственные структуры как одну из форм государственного строительства в рамках стремления российских властей к расширению контроля над территориями империи. Впрочем, такой подход недавно был подвергнут критике Мустафой Туна [67]. Также недавно была защищена новаторская диссертация Е.Ф. Дэвиса о мусульманах в русской армии (18741917) [68]. Весьма интересна и работа Эйлин Кейн, которая сумела отыскать необычные и неожиданные пути, которыми Российское государство пыталось тайно спонсировать хадж - мусульманское паломничество в Мекку и Медину [69, 70]. Труд Елены Кэмпбелл посвящен проблемам, связанным с инкорпорированием мусульман в имперские структуры. Автор изучает трудности, с которыми столкнулось царское правительство в 1860-х-1917 гг., вынужденное заботиться о сохранении лояльности мусульман имперскому государству и противостоять их проповеди в инородческой среде [71].
Мусульмане жили и продолжают жить в разных регионах Российского государства, вследствие чего ислам в России отличается неоднородностью в плане этничности, языка, экономического благосостояния, образования и верований [72]. Пожалуй, наиболее древняя мусульманская община находится в Поволжье [73]. Казанская община подробно изучена в книге Роберта Герачи, где развитие ислама в городе представлено в контексте различных представлений русских о Востоке [74]. Работа Чарльза Штайнведеля посвящена исламу среди башкир в контексте экспансии России в регион в ХУ 1-ХХ вв. [75]. Аллен Франк исследует взаимоотношения ислама и Российских имперских учреждений в казахских степях [76]. Мария Козельски изучает проблемы христианизации крымских татар после присоединения полуострова к России в 1783 г. [77, 78]. Интересно, что изгнанию крымских мусульман после Крымской войны (18531856) посвящен целый ряд статей [79-81]. Это связано с тем, что события XIX в. явились в определенной мере провозвестниками массовых сталинских депортаций. Также эти работы наглядно демонстрируют, как отношение имперской администрации к мусульманам было обусловлено беспокойством об их лояльности России.
Средняя Азия, сравнительно поздно вошедшая в состав Российской империи, с точки зрения администраторов представляла собой особое имперское пространство по типу британских или французских колоний. Это подход Александра Моррисона, который сравнивает российскую Среднюю Азию (и управление ее мусульманским населением) с британским господством над Индией [82]. Мусульманская религиозная и интеллектуальная жизнь региона рассмотрены в замечательном труде Адиба Халида, посвященном исламскому реформистскому движению джадидизм с момента его появления в 1860-е гг. [83]. Кавказ, подчиненный лишь после десятилетий войны, представлял собой крайне проблемный регион. Сложности управления мусульманскими народами этой части империи были рассмотрены в большом количестве работ, например, Шона Поллока [84], Майкла Ходарковского [85, 86], Остина Джерсильда [87], Майкла Рейнольдса [88] и Анны Зелкиной [89]. В труде Ирмы Крейтен представлен несколько другой взгляд. Она рассматривает проблему выселения народов Западного Кавказа с перспективы изучения геноцида [90].
В последние годы изучение буддизма Российской империи в рамках англоязычной историографии едва началось 1. Главный труд по этой проблематике - превосходная статья Х.С. Хандли, в которой приведен обзор появления буддизма в Сибири, а также рассмотрены установление института Пандито Хамболам в 1764 г. и попытки имперского правительства регулировать распространение буддизма на берегах озера Байкал [91]. Как и многие другие работы, представленные в этом обзоре, труд Хандли в основном базируется на русскоязычных материалах и фокусируется таким образом на отношениях между буддизмом и правительством. Как показывает исследовательница, инструментализация буддизма имеет много схожего со способами, которыми ислам инкорпорировался в государственные структуры примерно в то же время. Иван Саблин также рассматривает буддизм в контексте государственного строительства в Бурятии и Монголии в 1911-1924 гг. [93]. Очевидно, что в данном исследовательском поле все еще остается немало лакун, заполнить которые предстоит в будущем. Например, необходимо исследование внутренней жизни российского буддизма, основанное, где это возможно, на источниках, оставленных носителями местных языков. Также хочется надеяться, что со временем появится труд, посвященный антиламаистской миссии православной церкви в конце XIX в., поскольку этот вопрос непосредственно связан с развитием светской антропологии и этнографии в России. Американский исследователь Джесси Д. Мюррей, уже предпринявший некоторые шаги в этом направлении, также отмечала многонациональный характер российского буддизма [94]2.
Наконец, необходимо кратко отметить работы, посвященные изучению шаманизма (т.е. религиозных практик, основанных на поклонении силам природы, распространенных среди ряда народов Поволжья и Сибири). Вновь основополагающей работой стал труд Верта, где рассматривается церковная миссионерская деятельность в Волго-Камском регионе среди марийцев, чувашей и других народов, масштабы и эффективность миссионерской деятельности, реакция этих народов на подобные кампании, рост влияния ислама как конкурента православию в регионе и развитие местной формы реформированного анимизма, известной как Кугу-сорта [95]. Недавно исследовательница А. Колосова рассматривала схожие сюжеты в своей диссертации, выполненной на высоком уровне и посвященной системе Ильинского среди чувашей [96, 97]. Что касается Сибири, то по этой теме есть замечательное компаративное исследование канадского ученого Андрея Знаменского, который фокусируется на трех разных группах шаманистов Сибири и Аляски (дена'ина, чукчи и алтайские народы) [98, 99]. Несмотря на то, что в основном автор изучает попытки православных миссионеров обратить этих людей к церкви, он также отмечает роль бурханизма (реформированного шаманизма, зародившегося в начале XX в.), которую он сыграл в развитии этнонационализма на Алтае [100]. Также у него есть работа о взглядах русских на сибирский шаманизм в XVIII-XX вв. [101]. Эти работы, хотя до сих пор и рассматривают шаманизм с русской стороны, тем не менее дистанцируются от перспективы, где церковь занимает центральное место.
Нонконформисты и инакомыслящие 3
Россия долгое время была известна на Западе как страна, где существовало множество таинственных, странных и экзотических религий. Вследствие этого некоторые ученые занялись исследованиями прошлого этих движений в имперской России. Наиболее многочисленными (по разным оценкам их было от 10 до 20 миллионов к 1900 г.) были старообрядцы. Неудивительно, что они и привлекали львиную долю внимания исследователей. Действительно, изучение староверов оказалось весьма плодотворным в концептуальном плане, поскольку исследователи пытались объяснить это явление с разных точек зрения. Одним из первых в этом направлении начал работать Роберт Крамми. С 1970-х гг. им опубликован целый ряд статей, большая часть которых вошла в сборник его трудов [103]. В его работах, основанных на изучении старопечатных книг, рукописей, а также литературных и архивных источников, был предложен взгляд на старообрядчество как на "текстуальную общность" (`textual community', т.е. общину, чья идентичность и структуры были обусловлены грамотностью ее членов и особым значением русской средневековой литературной традиции). Также он помещал старообрядчество в контекст европейских историографических споров о дихотомии между "официальной" и "народной" религией.