Основываясь на фундаменте, заложенном Крамми, Рой Робсон провел исследование золотого века старообрядчества в 1905-1917 гг. [104], Юха Пен- тикяйнен выступил редактором сборника статей о староверах и финно-уграх в России и за рубежом [105], Ирина Пярт выпустила монографию о роли гендера у староверов-беспоповцев в конце XVIII - первой половине XIX в. [106], Юджин Клэй посвятил свои труды отдельным старообрядческим монастырям [107] и развитию антистарообрядческих миссионерских стратегий [108], Дуглас Роджерс в ходе изучения староверов пермского села Сепыч разработал инновационное понятие "этического репертуара" для описания общины и изменений в обычаях и поведении старообрядцев [109], а Питер Томас де Симоне, исследовавший историю московского Рогожского кладбища, полагал, что ее ход определялся как появлявшимися возможностями, так и преследованиями со стороны властей [113]. Другие историки использовали историю старообрядчества, чтобы пересмотреть устоявшиеся стереотипы об определенных периодах российской истории. Джордж Микелс исследовал природу раскола в России XVII в. и пришел к выводу, что старообрядчество не сформировалось как реальное движение до конца этого столетия [114, 115], Томас Марсден рассматривал антистарообрядческие кампании времен Николая I как часть процессов национального и государственного строительства [116]. Джон Бушнелл показал, что влияние учения спасовцев о браке на крестьян значительной части Нижегородской и Владимирской губерний привело к тому, что количество браков не дотягивало здесь до типичных значений, характерных для крестьянских обществ России XVIII - начала XIX в. [117]. Также следует упомянуть сборники статей, в работе над которыми принимали участие и российские специалисты [118]. Наконец в последнее время у исследователей появился интерес к истории единоверия - своеобразному союзу между православной церковью и старообрядцами, в рамках которого старообрядцам разрешалось сохранять дореформенные обряды, но они должны были признавать главенство епископата господствующей церкви [119]4.
Другие формы религиозного инакомыслия, появившиеся в России, также привлекают внимание ученых. Изучению таких движений, как хлысты (известные своими экстатическими духовными плясками и мнимыми оргиями), молокане, духоборы и субботники (стремившиеся приблизить христианство к иудейским практикам), посвящен целый ряд статей Юджина Клэя и Александра Эткинда [120-125]. Большой интерес представляет и книга Николаса Б. Брейфогла, в которой рассматриваются роль этих "еретиков" в колонизации Кавказа (куда их массово ссылали), противоречия между их пацифистскими взглядами и имперским режимом, а также их бегство в Канаду [126, 127]. Лора Энгельштейн написала замечательную историю скопцов, основанную на неопубликованных архивных материалах из петербургского Музея истории религии, включая обширные интервью с оставшимися членами "секты", проведенные Владимиром Бонч-Бруевичем в 1920-е гг. [128].
Появление неопротестантских "сект" во второй половине XIX в. оказалось серьезным вызовом для Российского государства и официальной церкви. Для многих русских светски ориентированные, неформальные, волнующие, сосредоточенные на чтении и персональной интерпретации Писания богослужения баптистов (как и других протестантских общин) были предпочтительней православной литургии, которую служили на едва понятном церковнославянском языке. В своей ключевой работе историк Сергей Жук охарактеризовал этот период острого соперничества между евангелическим протестантизмом и православной церковью во многих регионах как "потерянную Реформацию" (`Lost Reformation ') России [132, 133]. Исследования Жука особенно интересны, потому что рассматривают не какую-то отдельную группу, а явление в целом. Хотя баптизм и не был чем-то новым в России (его практиковали, например, немцы Поволжья), его появление среди русского и украинского населения было новшеством, серьезно беспокоившим церковные и светские власти. Здесь следует отметить работу Хизер Коулмэн, посвященную истории российского баптизма в 19051920-х гг. Особый интерес вызывает ее глава о напряженности между православными и баптистскими общинами на местном уровне после указа об укреплении начал веротерпимости 1905 г.; соображения о том, что православная церковь не могла реформировать свои миссионерские стратегии для эффективного противостояния баптистской угрозе [134-136]. Также нужно упомянуть работы Эйба Дьюэка, Абрахама Фрайзена и Эйлин Фрайзен о российских меннонитах [137-139].
Баптизм был в основном популярен среди низших классов российского общества, в частности крестьян. Тем не менее религиозное инакомыслие проявлялось и среди элит позднеимперского периода. Долгое время это явление было в центре внимания западных ученых. Такой инетерс объясняется тем, что в протестантское движение были вовлечены многие знаменитые представители русской интеллигенции и иностранные проповедники (возьмем для примера влияние лорда Рэдстока на полковника В.А. Пашкова, основателя евангелического движения пашковцев, популярного в аристократических салонах 1870-1880-х гг. [140]. Учитывая вышесказанное, можно понять, почему материалистическая и основанная на общинности версия христианства, разработанная Л.Н. Толстым, продолжает привлекать англоговорящих исследователей. Пожалуй, наиболее плодовитый исследователь в этой области - Пол Кольстё, на протяжении трех десятилетий изучающий различные аспекты религиозных и философских взглядов Толстого, включая и его участие в полемике о православии [141-145]. Впрочем, он не единственный ученый, заинтересованный в этой теме. Дэвид Мэтуэл писал о переводе Толстым Библии
[146] , Терри Хоптон - о взаимоотношениях между религиозными взглядами Толстого и анархизмом
[147] , а Ирина Паперно - о переписке Толстого по вопросам веры с Владимиром Страховым, ведущим теоретиком культуры [148]. Инесса Меджибовская попыталась поместить "обращение" Толстого в религиозный контекст эпохи [149]. Другие историки рассматривали толстовство как международное движение [150]. Недавно увидела свет и биография одного из лидеров толстовства - Владимира Черткова [151].
Заключение
Тема религиозных меньшинств Российской империи после 1991 г. превратилась в огромное исследовательское поле. Это выражается не только в количестве работ, но и в их качестве. Большинство упомянутых работ появились в результате интенсивной архивной работы и раскрывают темы, малоизученные в исследовательской литературе. Исследователи, владеющие несколькими языками, расширяют возможности изучения вопроса. Знание языков менее распространенных, чем русский и английский (например, татарский, армянский, бурятский, идиш), позволяет продвинуться дальше и взглянуть на предмет не только с точки зрения имперского государства, но и исследовать меньшинства на основе источников, созданных их представителями на родных языках. Рассматриваемое поле исследования видится концептуально новаторским. Исследователи заимствовали и адаптировали концепции, используемые в изучении других вопросов, а также разработали собственные подходы анализа и объяснения изучаемых явлений. Хотя рассмотренные работы сложно объединить в одно исследовательское поле, можно предположить, что большая их часть имеет дело с очень похожими темами: взаимодействие меньшинств и имперского государства; отношение официальной церкви к ним; влияние законодательных запретов и привилегий на индивидуальную и общинную жизнь; меняющаяся природа религиозных верований и обрядов вследствие взаимодействия с модернизирующимся российским обществом; причины и последствия преследований; роль религиозных меньшинств в государственном, конфессиональном и имперском строительстве и их сопротивление этим процессам; вовлечение конфессий в общественную, экономическую, культурную и политическую жизнь Российской империи; меняющаяся природа веротерпимости. Можно сказать, что рассматриваемые работы ищут ответы на общий комплекс важнейших вопросов: какие решения принимало имперское государство, чтобы привести очень разные способы взаимодействия с религиозными меньшинствами к единому знаменателю? какие проблемы возникали вследствие этих решений и как разные общины реагировали на эти решения?
Конечно, остаются еще значительные лакуны. Необходимо больше работ по главным христианским конфессиям, в особенности лютеранству и армяногригорианской церкви. Было бы интересно увидеть компаративистские исследования, посвященные не только сравнению положения дел в России и других империях, но и сопоставлению положения разных религиозных меньшинств в России [152]. Также, как недавно заметил Грегори Фриз, исследователи Русской православной церкви должны учитывать не только влияние православия на религиозные меньшинства, но и влияние религиозных меньшинств на православие [153]. Наконец, открывается большое поле для транснациональных исследований. Практически все группы, упомянутые здесь, имели связи за пределами границ империи. Даже русские старообрядцы были связаны с одноверцами в Пруссии, на Балканах и в Малой Азии и испытывали мощное влияние со стороны заграничных собратьев. Исследования в этом направлении позволят ученым показать, что российские религиозные меньшинства эпохи империи - явление действительно глобального масштаба.
Примечания
1 Тем не менее существуют работы, написанные чуть раньше. К таким относится, например, труд о деятельности британских миссионеров среди российских буддистов и шаманистов в начале XIX в., написанный Чарльзом Боуденом. Эта работа в значительной степени основана на архивных материалах различных британских евангелических учреждений [92].
2 Также можно отметить ее более обширную диссертацию [102].
3 В этой части обзора я принципиально рассматриваю работы, посвященные исследованиям религиозных движений, а не отдельных личностей и групп, избегавших религии вообще, или интеллектуалов, предававшихся мистицизму. Однако по этой тематике есть несколько интересных работ. В частности, книга Виктории Фрид об атеизме в России XIX в. [110], работа Мари Карлсон о теософии [111], а также труд Джулии Маннхерц об оккультизме [112].
4 См. подробнее о единоверии на русском c английскими аннотациями [129-131].
Литература
1. Shelton-Curtiss J. Church and State in Russia: The Last Years of Empire, 1900-1917. New York : Columbia University Press, 1940.
2. Zernov N. The Russian Religious Renaissance of the Twentieth Century. London : Darton, Longman & Todd, 1963.
3. Crummey R.O. The Old Believers, the Vyg Community and the Russian State, 1694-1855. Madison : University of Wisconsin Press, 1970.
4. Pisiotis A. K. Orthodoxy versus Autocracy: The Orthodox Church and Clerical Political Dissent in Late Imperial Russia, 1905-1914. PhD thesis. Georgetown University, 2000.
5. Freeze G.L. The Russian Levites: Parish Clergy in the Eighteenth Century. Cambridge : Harvard University Press, 1977.
6. Freeze G.L. The Parish Clergy in Nineteenth-Century Russia: Crisis, Reform, Counter-Reform. Princeton : Princeton University Press, 1983.
7. Freeze G.L. Handmaiden of the State? The Orthodox Church in Imperial Russia Reconsidered // Journal of Ecclesiastical History. 1985. Vol. 46. P. 82-102.
8. Davis N.Z. From "Popular Religion" to Religious Cultures // Ozment S. Reformation Europe: A Guide to Research. St. Louis : Center for Reformation Research, 1982. P. 321-324.
9. Scribner R.W. Interpreting Religion in Early Modern Europe // European Studies Review. 1983. Vol. 13. P. 89-105.
10. Harline C. Official Religion - Popular Religion in Recent Historiography of the Catholic Reformation // Archiv fur Reformationsgeschichte. 1990. Vol. 81. P. 239-262.
11. Howe S. The New Imperial Histories Reader. London : Routledge, 2009.
12. Werth P.W. Lived Orthodoxy and Confessional Diversity: The Last Decade on Religion in Modern Russia // Kritika. 2011. Vol. 12, № 4. P. 849-865.
13. Werth P.W. The Tsar's Foreign Faiths: Toleration and the Fate of Religious Freedom in Imperial Russia. Oxford : Oxford University Press, 2014.
14. Geraci R.P., Khodarkovsky M. Of Religion and Empire: Missions, Conversion, and Tolerance in Tsarist Russia. Ithaca : Cornell University Press, 2001.
15. Waldron P. Religious Toleration in Late Imperial Russia // Crisp O., Edmonson L., eds. Civil Rights in Imperial Russia. Oxford : Oxford University Press, 1989. P. 103-119.
16. Engelstein L. The Dream of Civil Society in Tsarist Russia: Law, State, and Religion // Bermeo N., Nord P. eds. Civil Society before Democracy: Lessons from Nineteenth-Century Europe. Lanham : Rowman & Littlefield Publishers, 2000. P. 23-42.
18. Freeze G.L. Lutheranism in Russia: A Critical Reassessment // Medick H., Schmidt P., eds. Luther zwischen den Kulturen. Gottingen : Vanden- hoeck & Ruprecht, 2004. P. 297-317.
19. Weber K. Religion and Law in the Russian Empire: Lutheran Pastors on Trial, 1860-1917: PhD thesis. New York University, 2013.
20. Ryan D.C. The Tsar's Faith: Conversion, Religious Politics, and Peasant Protest in Imperial Russia's Baltic Periphery, 1845-1870s.: PhD thesis. University of California, 2008.
21. Dixon S. Sergei (Stragorodskii) in the Russian Orthodox Diocese of Finland: Apostasy and Mixed Marriages, 1905-1917 // The Slavonic and East European Review. 2004. Vol. 82, № 1. P. 50-73.
22. Paert I. The Russian Imperial Practices of Language and Religion in the Classroom in the Baltic Provinces: The Case of the Orthodox Schools in Livland (1880-1914) // Procedia - Social and Behavioral Sciences. 2016. Vol. 236. P. 362-367.
23. Paert I, Schvak T. Orthodox Education in the Baltic Provinces of Imperial Russia and Independent Estonia from 1840s till 1941 // Quaestio Rossi- ca. 2014. № 3. P. 142-158.
24. Amburger E. Geschichte des Protestantismus in Russland. Stuttgart : Evangelisches Verlagswerk, 1961.
25. Dunn D.J. The Catholic Church and Russia: Popes, Patriarchs, Tsars, and Commissars. Aldershot : Ashgate, 2004.
26. Dolbilov M. Roman Catholicism // Martinsen D.A., Maiorova O. Dostoevsky in Context. Cambridge : Cambridge University Press, 2015.
27. Blobaum R. Rewolucja: Russian Poland, 1904-1907. Ithaca : Cornell University Press, 1995.
28. James W.A. The Jesuits' Role in Founding Schools in Late Tsarist Russia // Timberlake C.E. Religious and Secular Forces in Late Tsarist Russia: Essays in Honor of Donald W. Treadgold. Seattle : University of Washington Press, 1992. P. 48-64.
29. McErlean J.M. Catholic, Liberal, European: A Critic of Orthodox Russia, the Diplomat Prince P.B. Kozlovskii (1783-1840) // Timberlake C.E., Religious and Secular Forces in Late Tsarist Russia: Essays in Honor of Donald W. Treadgold. Seattle : University of Washington Press, 1992. P. 65-89.
30. Beshoner J.B. Ivan Sergeevich Gagarin: The Search for Orthodox and Catholic Union. Notre Dame : University of Notre Dame Press, 2002.
31. Bakhmetyeva T.V. Mother of the Church: Sofia Svechina, the Salon, and the Politics of Catholicism in Nineteenth-Century Russia and France. Chicago : University of Chicago Press, 2017.
32. Weeks T.R. Nation and State in Late Imperial Russia: Nationalism and Russification on the Western Frontier, 1863-1914. DeKalb : Northern Illinois University Press, 1996.
33. Weeks T.R. Religion and Russification: Russian Language in the Catholic Churches of the "Northwest Provinces" after 1863 // Kritika. 2001. Vol. 2, № 1. P. 87-110.