УДК 340.128 Юридические науки
РЕВОЛЮЦИОННОЕ ПРАВОСОЗНАНИЕ КАК ИСТОЧНИК СОВЕТСКОГО ПРАВА И ЗАКОНОТВОРЧЕСТВА©
Максимова Ольга Дмитриевна, к.ю.н., доцент Московский гуманитарный университет omaksimova@yandex.ru
В статье проведен анализ теоретического обоснования революционного правосознания в трудах В. И. Ленина, М. А. Рейснера, Е. Б. Пашуканиса, М. С. Строговича и др. как источника советского права в первые годы советской власти. Изучение развития теории советского права в первые десятилетия после Октябрьской революции показывает, что роль и значение революционного правосознания изменялись. Если в первые годы Советской власти революционное правосознание было источником права наряду с декретами и применялось в судах, то с начала 1920-х годов, когда была проведена кодификация, оно становится правообразующим фактором и рассматривается как форма общественного правосознания, правовая идеология.
Ключевые слова и фразы: революционное правосознание; социалистическое правосознание; марксистское учение о государстве и праве; М. А. Рейснер; Е. Б. Пашуканис; источники советского права.
революционный правосознание ленин советский
REVOLUTIONARY LEGAL CONSCIOUSNESS AS SOURCE OF THE SOVIET LAW AND LAWMAKING
Maksimova Ol'ga Dmitrievna, Ph. D. in Law, Associate Professor Moscow University for the Humanities omaksimova@yandex.ru
The article presents an analysis of the theoretical foundation of revolutionary legal consciousness in the works of V. I. Lenin, M. A. Reisner, E. B. Pashukanis, M. S. Strogovich and others as a source of the soviet law in the first years of the soviet power. The study of the development of the theory of the soviet law in the first decades after the October Revolution shows that the role and importance of revolutionary legal consciousness changed. If in the first years of the soviet power revolutionary legal consciousness was a source of law along with decrees and was exercised in courts, then since the beginning of the 1920s, when codification was carried out, it becomes a law-making factor and is considered as a form of social legal awareness, legal ideology.
Key words and phrases: revolutionary legal consciousness; socialist legal consciousness; Marxist doctrine about state and law; M. A. Reisner; E. B. Pashukanis; origins of the soviet law.
Данная статья посвящена анализу теоретического обоснования источника советского права, который применялся в юридической практике в первые годы после Октябрьской революции, революционному правосознанию. В это время происходил слом старой общественной системы, формировались новые общественные отношения, которые далеко не в полной мере регулировались нормативно-правовыми актами - декретами Советской власти. Чтобы выйти из создавшегося положения, Советское государство допустило использование революционного правосознания в качестве источника права. То есть не любое правосознание могло выступать как источник права, а только правосознание трудящихся классов, которое в то время формировалось и развивалось на основе марксизма. Ведущими теоретиками этого направления в развитии советского права были П. И. Стучка, М. А. Рейснер и Е. Б. Пашуканис. В основе теории Рейснера лежала психологическая теория права известного дореволюционного ученого Л. И. Петражицкого, о чем, например, пишет О. А. Скибина [15, с. 163-167].
Несмотря на то, что тема революционного правосознания является хорошо изученной, она продолжает привлекать внимание исследователей. Так, в советской юридической науке этот вопрос разрабатывался трудах М. С. Строговича, И. Е. Фарбера, Е. А. Лукашевой, В. В. Малькевича, А. И. Королева, А. В. Мицковича, Н. Ф. Фиолетова, И. А. Емельяновой. Например, И. А. Емельянова изучала вопрос о революционном правосознании и правотворчестве народных масс в период с февраля по октябрь 1917 года [4, с. 48-56]. В современный период можно назвать следующих авторов, работы которых затрагивают проблему революционного правосознания: В. М. Сырых, В. И. Титков, К. А. Алакпаров. Например, в диссертации В. И. Титкова имеется глава, посвященная правосознанию как основе советского правосудия [17].
Рассмотрим, как обосновывалось революционное правосознание в советской юридической науке после Октябрьской революции. Официально этот источник права был закреплен знаменитым декретом СНК о суде № 1 от 22 ноября 1917 года [11, с. 71-77]. Пункт 5 декрета гласил: «Местные суды решают дела именем Российской Республики и руководствуются в своих решениях и приговорах законами свергнутых правительств лишь постольку, поскольку таковые не отменены революцией и не противоречат революционной совести и революционному правосознанию» [2]. Выступая по вопросу о новой программе партии на VIII съезде РКП(б), В. И. Ленин отметил: «аппарат, который насквозь был бюрократическим и буржуазно-угнетательским, который остается таковым даже в самых свободных буржуазных республиках… мы… уничтожили до основания. Взять хотя бы суд… здесь не пришлось создавать нового аппарата, потому что судить на основе революционного правосознания трудящихся классов может всякий. Мы еще далеко не довели здесь дело до конца, но в целом ряде областей создали из суда то, что надо» [7, c. 172-173]. Ленин рассматривал революционное правосознание как источник права в условиях отсутствия достаточного количества советских законов. Он считал, что революционным правосознанием обладает каждый представитель трудящихся классов, благодаря чему, по мнению Ленина, удалось легко создать народные суды. На практике деятельность судов после Октября можно было охарактеризовать как стихийную, нередко приводящую к самоуправству или самосуду. В литературе сохранились свидетельства вынесения самых разнообразных приговоров - от курьезных до устрашающих. Например: «тамбовские мужики, села Покровского, составили протокол: Їмы, общество, преследовали двух хищников, наших граждан Никиту Александровича Булкина и Андриана Александровича Кудинова.
По соглашению нашего общества, они были преследованы и в тот же момент убиты.
Тут же выработано было этим обществом и своеобразное уложение о наказаниях за преступления:
Если кто кого ударит, то потерпевший должен ударить обидчика десять раз.
Если, кто кого ударит с поранением или со сломом кости, то обидчика лишить жизни.
Если кто совершит кражу или кто примет краденное, то лишить жизни.
Если кто совершит поджог и будет обнаружен, то лишить того жизни.
Вскоре были захвачены с поличным два вора. Их немедленно Їсудили? и приговорили к смертной казни. Сначала убили одного: разбили голову безменом, пропороли вилами бок и мертвого, раздев догола, выбросили на проезжую дорогу. Потом принялись за другого…» [1, c. 67-68].
Несмотря на наличие таких вопиющих случаев, как описанный выше, практика деятельности местных судов показывает, что ошибались они гораздо меньше, чем можно было предположить. Например, при вынесении приговора по делу об убийстве крестьянами «колдуньи» М. ревтрибунал г. Архангельска не только наказал зачинщиков расправы, но и, «беря во внимание, что в убийстве гражданки М. участвовали все граждане деревни Долгоостровской, постановил: оштрафовать Долгоостровскую деревню в сумме 4 тысячи рублей на устройство просветительного учреждения в той же деревне» [5, c. 45].
Применение революционного правосознания, по замыслу Ленина, должно было стать инструментом для приобщения народных масс к управлению. Впоследствии, когда правовая система страны Советов уже сложилась, было принято считать, что революционное правосознание не рассматривалось Лениным как источник права наряду с законами, и применение категории «революционное правосознание» не может быть понимаемо в том смысле, что суд может судить не по праву, а по правосознанию [16, c. 7]. Однако практика и теория первых лет советской власти свидетельствуют об обратном.
В 1918 году известный советский юрист, член коллегии Наркомата юстиции РСФСР А. Г. Гойхбарг составил примерный Устав гражданского судопроизводства, взяв в качестве основы дореволюционный ГПК 1914 года. Во введении к своему руководству он писал: «Начавшие уже функционировать местные и окружные народные суды находятся в настоящее время в затруднении. У них не имеется часто прямого ответа на вопрос о том, какие именно правила судопроизводства следует применять. Составитель поэтому в своем издании ставил себе задачу по возможности облегчить трудное положение суда в области применения правил процессуальных законов…» [12, c. 3-4]. К примерному Уставу прилагалась следующая инструкция Гойхбарга: «По поводу применения любой статьи Устава, суд может проверить, сохраняется ли она в предлагаемом мною руководстве или нет. Если окажется, что соответственная статья вовсе исключена или только изменена, то суд разбирает, не отменена или не изменена ли соответственная статья декретами советской власти. Если суд сам ответит утвердительно на такой вопрос, то он просто отказывается применить данную статью или применяет вместо нее измененную или совершенно новую статью, соответствующую постановлениям декретов. Если же суд сочтет, что статья, исключенная (в моем руководстве) из Устава, или даже в этом руководстве сохраненная, противоречит правосознанию трудящихся классов, о суд должен указать мотивы, по которым он эту статью не применяет» [Там же, c. 4]. Из приведенного отрывка хорошо видно, как обстояло дело с источниками права в 1918 году. Источниками признавались декреты советской власти, революционное правосознание и старые нормы, если они не противоречили правосознанию трудящихся, в случае отсутствия советских законов. Само издание старого ГПК как руководства показывает, что на практике пришлось столкнуться со значительными трудностями при осуществлении правосудия, так как само по себе революционное правосознание не всегда могло подсказать, как поступать в том или ином случае.
Следует заметить, что под революционным правосознанием понималась, прежде всего, правовая идеология пролетариата как класса, совершившего Октябрьскую революцию. Т. Е. Новицкая считает, что социалистическое сознание в рабочее движение вносила пролетарская партия, и оно постепенно овладевало массами. Но в стране, где большинство населения составляло крестьянство, не только пролетариат имел революционное правосознание. Поэтому крестьянин-трудящийся как союзник пролетариата также рассматривался советским законодателем как носитель социалистического правосознания [5, c. 38, 41]. В. И. Ленин писал об этом следующее: «…наша партия пришла к власти, опираясь не только на коммунистический пролетариат, но и на все крестьянство. Наша партия впитала в себя прямо, а еще больше косвенно, миллионы людей, которые сейчас разбираются в вопросе о классовой борьбе в вопросе о переходе от капитализма к коммунизму». Ленин также указывал на то, что партии большевиков власть досталась легко, потому что большевики «узаконили 26 октября, то, чего требовали крестьяне в эсеровских резолюциях» [18, c. 310-311]. Отсюда следует вывод, что в теории под революционным правосознанием понималось правосознание, прежде всего, пролетариата. Но на практике в качестве революционного выступало в основном правосознание крестьянства - подавляющего большинства населения страны на момент революции.
Одним из первых специальных исследований, посвященных проблеме революционного правосознания, являлась работа Г. М. Португалова «Революционная совесть и социалистическое правосознание», изданная в 1922 году. Автор отмечал, что революционная совесть сыграла организационную роль в оформлении нового строительства. Революционная совесть есть такое состояние, когда, отрешившись от старых мерил познания добра и зла, она мгновенно реагирует на различные проявления человеческой воли, подчиняя ее зарождавшемуся новому укладу права, морали, религии и эстетики, укладу, творимому революционной волей народа. Эта совесть должна быть в абсолютном контакте с другим «ликом» правосудия - с социалистическом правосознанием. Это последнее объемлет «все практические выводы социализма» [10, c. 90-91]. Рассматривая проблему соотношения декрета и революционного правосознания, Португалов приходит к выводу: «Поскольку доктрина научного социализма выводит его из строгой закономерности экономического быта и в круг этой закономерности включает все сферы духовной и хозяйственной жизни человека, приходится признать, что создаваемое им правосознание есть проявление той же мировой закономерности, в равной мере общей всем, кто разделяет основы учения, и в этом смысле, можно утверждать, наделенной признаками ratio naturalis. Декреты являются простыми оттисками того же социалистического правосознания» [Там же, c. 91]. Таким образом, он считал, что социалистическое правосознание является единственным источником советского права, а декрет - не более чем авторитетный путеводитель. Говоря о кодификации, Португалов отмечал, что она должна возвратить трудящимся то же самое право, которое от них получает в виде «окристаллизовавшегося социалистического правосознания».
Работу под названием «Социалистическое правосознание и уголовное право революции» в 1924 году издал М. А. Чельцов-Бебутов. Согласно этому автору, социалистическое правосознание можно рассматривать, во-первых, как совокупность требований (принципов), обращаемых к законодателю - социалисту, поскольку речь идет о выработке системы защитных мер против преступности (создание кодекса), а также к судье, поскольку ему вверяется право самостоятельно творить право путем внесения индивидуальных приговоров [19, c. 21]. М. А. Чельцов-Бебутов попытался раскрыть содержание революционного правосознания применительно к уголовному праву. Он выделил следующие важнейшие идеи, которые должны были быть положены в основу уголовного закона. 1. Если наказание - мера оборонительная, а преступление - продукт определенных социальных условий и не акт свободной воли, то из кодекса должны быть решительно изгнаны идеи вины и возмездия. В основание кодекса должна быть положена идея защиты общества. 2. В Общую часть кодекса необходимо ввести особую классификацию преступников для определения степени опасности преступника и выбора сообразно с этим меры защиты. 3. Не требуется четкое определение признаков преступления в Особенной части кодекса, так как с отнесением преступников к определенной категории отпадет необходимость разграничения сложных составов преступлений. С точки зрения защиты общества от преступных посягательств безразлично, совершил ли человек присвоение или кражу подвигнутый голодом. 4. Из системы наказаний должна быть вычеркнута смертная казнь вследствие ее невознаградимости, неделимости и развращающего влияния на общественную психику. Также должны быть отмены пожизненное лишение свободы, бессрочное поражение в правах, зато должны быть широко применяемы институты условного осуждения и реабилитации. 5. Труд должен быть положен в основу системы наказаний [Там же, c. 45-49]. Некоторые из указанных выше положений получили в той или иной мере законодательное закрепление в советском уголовном праве. Например, институт условного осуждения широкого применялся в практике советских судов, а места лишения свободы в советское время назывались исправительно-трудовыми учреждениями, и в них широко использовался труд осужденных.
Как уже указывалось, в основу декрета о суде № 1 легла разработка М. А. Рейснера о правосознании, основанная на теории Л. И. Петражицкого. О том, что он опирался на положения дореволюционной психологической теории, Рейснер пишет совершенно недвусмысленно: «Некоторые из товарищей и сейчас еще ставят мне в вину то серьезное внимание, с которым я отнесся к учению о психологии права Кнаппа, а затем к теории интуитивного права Петражицкого. На этом основании многократно меня возводят на положение опасного идеалиста и психологиста, который, дескать, отказался от понятия классового права и целиком попал в сети буржуазных юристов» [14, c. 20]. Для выяснения того, насколько приемлемо было использование дореволюционной теории при создании концепции советского права, лучше всего воспользоваться объяснением самого Рейснера, где он доказывает правильность своего подхода. Право «в такой же мере - если даже не в большей, чем другие отрасли идейной или идеологической формы - является порождением бессознательного приспособления к среде или, говоря термином Петражицкого, эмоциональной жизни человека. Благодаря такому пониманию права с него окончательно был совлечен блестящий костюм сознательности и рациональной чистоты, каким оно было облечено еще со времен естественного права и великой французской революции. Во-вторых, исследуя право в качестве личного переживания, Петражицкий, несмотря на всю свою чрезвычайную осторожность, не мог целиком остаться в рамках изолированного индивида, но так или иначе был принужден поставить его в связь с окружающей средой, а следовательно, и поставить вопрос об отношении между психическими переживаниями и хозяйственными условиями… В третьих, учение этого мыслителя привело и к полному расхождению с воззрениями официального и господствующего правопорядка. Психологический анализ права заставил его придти к убеждению, что, помимо наличности положительного или даже официального права, имеются громадные области права, которые ни в какие ни обычаи, ни кодексы не включены. Мало того, он должен был прийти к заключению, что имеется налицо не только какая-то идеальная или отвлеченная справедливость, но самое настоящее право, названное им интуитивным… По учению этого юриста интуитивное право имеет индивидуальный, изменчивый характер, оно определяется особыми условиями жизни каждого человека, его характером, воспитанием, социальным положением, профессией, знакомствами и т.п. Отсюда необходимый переход к социальной среде. Общность указанных условий необходимо ведет к наличности в большей или меньшей степени согласия интуитивного права отдельных индивидов. Так рождается право данной семьи, кружка, круга общества, класса и т.п. И по мере того, как интуитивное право захватывает все более и более широкие круги, оно становится более сильным и господствующим в данной среде. Оно не зависит от чьего бы то ни было произвола. Таким образом, фактической основою социального правопорядка и действительным рычагом соответствующей социально-правовой жизни является, в существе дела, не позитивное, а право интуитивное» [Там же, c. 18-20]. Из приведенных рассуждений видно, что Рейснер отводит законодательству и законотворческой деятельности государства отнюдь не первые роли. Гораздо важнее для него то, что называлось в то время «революционным творчеством масс».