В своем аналитическом обзоре М. Шнейберг и Э. Клеменс предприняли попытку классификации и методологической оценки типичных исследовательских планов, используемых для институционального анализа [10]. С точки зрения этих авторов, методологическая рефлексия относительно исследовательских стратегий институционального анализа должна отвечать на следующие ключевые вопросы:
- насколько эффективно институциональные контексты глобальной социальной системы, наднациональные и национальные институты влияют на поведение национальных государств?
- возможные специфические механизмы такого влияния?
- можно ли проследить и оценить эмпирически степень согласованности или вариативности/гетерогенности институциональных эффектов?
С точки зрения Шнейберга и Клеменс, существующие исследовательские результаты изобилуют примерами высокоуровневых эффектов, т.е. говорят о возможности положительного ответа на первый из поставленных вопросов. Однако многочисленные описанные институциональные эффекты не позволяют полностью исключить альтернативные социологическому институционализму объяснения с точки зрения теории рационального выбора и экономического «нового институционализма». В этой ситуации способность социологов продемонстрировать возможность того, что институты, «культурно конституирующее действие», могут порождать и согласованность, и вариативность, или гетерохронность, институциональных изменений, представляется решающей.
Ряд авторов предлагает классифицировать типы исследовательских планов, используемых при изучении институциональных изменений в соответствии со следующими критериями:
1) по уровням анализа и дисциплинарным областям;
2) по причинным механизмам институциональных изменений (адаптация к изменившимся внешним или внутренним условиям, механизмы предполагаемого институционального изоморфизма [5]), спонтанная изменчивость и эволюционный отбор институциональных образцов;
3) по степени целенаправленности или непреднамеренности последствий институциональных сдвигов (структурные подстройки, институциональный дизайн, контекстуальные эффекты),
4) по траектории институциональных изменений (конвергентные или дивергентные) [7].
Однако Шнейберг и Клеменс в попытке систематизации ключевых исследовательских планов опираются преимущественно на первый и второй из перечисленных критериев. Так, анализируя исследования влияния глобальных и международных политических институтов и структур на изменения, происходящие на уровне национальных государств, они выделяют четыре типа исследовательских проблем, начиная с эволюции институтов глобальной политики или культуры, их взаимосвязи с социально-культурными и экономическими изменениями на уровне национальных государств. Опираясь на работы Дж. Майера и его коллег [10], Шнейберга и Клеменс сформировали четыре стандартных исследовательских плана для регистрации влияний мировой политики и глобальных институциональных образцов на национальные политики и институты [3]. В их число входят:
- исследовательский план с «приписываемыми эффектами» (демонстрирует значимость международной политикой и взаимовлияние между странами; подтверждает гипотезу о том, что динамика национальной политики может быть результатом агрегирования эффектов группового или индивидуального уровня, опосредованных межличностными или межгрупповыми коммуникациями за пределами национальных границ) [10];
- исследовательские планы и объяснительные стратегии, основанные на демонстрации воздействия глобальных событий, на структуры и политики национальных государств (для этого исследовательского плана определяющим моментом является возможность локализации тех или иных глобальных событий; Шнейберг и Клеменс отмечают, что само документирование эффектов транснациональной политики и глобальной культуры становится более лёгкой задачей по мере создания всё большего числа международных организаций и агентств по мониторингу, принимающих или регистрирующих стандарты и решения, фиксирующие те или иные когнитивные образцы или регулятивные требования);
- исследовательские стратегии, основанные на демонстрации эффектов глобальных взаимосвязей (global linkage effect strategies), в которых индикаторами взаимосвязей выступают последствия присоединения к транснациональным или глобальным организациям, например ВТО (наиболее простые в реализации версии исследовательских планов этого типа используют в качестве независимых переменных членство в международных организациях или принятие глобальных или транснациональных культурных моделей, политических структур или моральных образцов, в том числе через ратификацию конвенций, присоединение к декларациям; более сложные версии таких исследовательских планов предполагают объяснение эффектов глобальных взаимосвязей через механизм институционального изоморфизма);
- стратегии построения моделей, привязанных к конкретным периодам времени, используются в оценке динамики инноваций (другая возможность заключается в оценке соответствия множества моделей некоторой совокупности сравнительных данных).
Несмотря на значительное число работ, в которых использование описанных планов и стратегий позволило успешно продемонстрировать наличие эффектов воздействия глобальных культур на уровне отдельных национальных государств, возможность альтернативных объяснений этих эффектов, например, с помощью механизмов индивидуального рационального выбора или идеологического доминирования, остаётся открытой, что отмечают и авторы рассматриваемой классификации: «…более убедительная демонстрация институциональных эффектов требует стратегий измерения, которые позволят выносить решения в пользу тех или иных институциональных механизмов с большой точностью» [2].
Вопрос о механизмах, обеспечивающих институциональные эффекты, получает ответ в исследованиях межорганизационных взаимодействий и организационных полей. Следуя популярной концепции трёх основных механизмов институционального изоморфизма - принудительного, символического и миметического [10], исследователи со значительной долей детализации изучают процессы межорганизационной диффузии институциональных образцов. При этом зачастую используются уже описанные выше исследовательские планы и стратегии («приписываемого эффекта», воздействия событий, происходящих на макроуровне и т.д.), адаптированные к изучению корпоративных акторов на мезоуровне [8]. Однако влияние механизмов институционального изоморфизма распространяется не только на уровень корпоративных акторов, но и на уровень индивидов, т.к. механизмы принуждения заведомо легче применить на уровне индивидуальных акторов, чем на межорганизационном.
Особого внимания заслуживает неоэволюционная теория институциональных подстроек, разработанная П. Ричерсоном и Р. Бойдом [8]. Исходным пунктом этой теории является предположение о том, что механизмы родственного отбора, реципрокного альтруизма и группового отбора просоциальных культурных норм и поведенческих образцов, обеспечивающие кооперацию и социальную интеграцию на уровне семейной группы и племени, максимально эффективны для небольших, локально распределенных популяций. Причины таких ограничений связаны с пространственными и временными факторами, воздействующими на вероятность и интенсивность межличностной коммуникации и обмена в большинстве известных обществ. Ричерсон и Бойд предложили гипотезу институциональной эволюции сложных обществ голоцена как результата возникновения ряда «временных приспособлений», обходных путей (work-around), позволивших отчасти использовать более древние социальные инстинкты, отчасти - обойти их. «Культурная эволюция сложных обществ в эпоху голоцена должна была обойти (to work around) эти неудобные реальности наших древнейших и племенных инстинктов, используя содержащиеся в них просоциальные элементы, и при этом ловко обогнуть элементы, не отвечающие требованиям больших социальных систем» [4]. Основными типами институциональных «обходных путей», по мнению этих авторов, являются: принудительное господство; сегментарная (вложенная) иерархия управления и контроля; использование символических систем; легитимные институты.
В теории институциональной эволюции, предложенной Ричерсоном и Бойдом, речь идёт о легитимации существующих социальных сегментов, символических институтов и властных иерархий в глазах большинства. Эта легитимация достигается и закрепляется с помощью кодификации права, рационально организованной бюрократии, социально эффективного распределения прав собственности, а также тех или иных узаконенных форм политического участия, т.е. с помощью совокупности институтов легитимации, или легитимных институтов. Ощущение справедливости и правильности существующего институционального порядка может достигаться разными средствами - от прямого участия в работе советов деревенских старейшин, или народных собраниях, или возможности личного обращения к вождям, правителям, судьям или религиозным лидерам в сложных обществах древности до политического участия и влияния на представительство в законодательной и исполнительной власти в индустриальных и постиндустриальных обществах. Легитимные институты, в отличие от принудительных, основаны на предполагаемых универсализме и совместности норм, равно обязывающих тех, кто получает выгоду от их соблюдения, и всех остальных, что подразумевает некоторую общность интересов со стороны первых и вторых. Отсутствие общественного доверия по отношению к существующему институциональному порядку может порождать кризис легитимации и революционную мобилизацию масс. Другой проблемой легитимных институтов является их внутренняя уязвимость для инструментального использования специальными группами интереса, всё более очевидная в современных демократиях и требующая поиска новых «обходных путей». Легитимные институты представляют собой интересный пример исторической вариативности дизайна и трудностей воспроизводства однажды найденных институциональных инноваций.
Однако существует и другая сторона этих изменений: на уровне отдельных стран противоположно направленные тенденции институциональной динамики проявляются, прежде всего, в стремлении к частичной легитимации государственной политики посредством близких к прямой демократии форм «обратной связи» с гражданами, демонстрирующих общественную подотчетность власти. Частное проявление описанных тенденций - постоянно расширяющийся доступ к архивам государственных документов и к государственной статистике, в том числе к индикаторам, отражающим эффективность социальной и экономической политики [11].
Следует помнить, что далеко не во всех случаях попытки легитимации политических или культурных решений или культурных образцов с опорой на мнение масс являют собой зародыши «прямой демократии» -- сугубо ритуальное участие представителей народа в принятии политических решений характерно не только для тоталитарных демократий типа сталинской или гитлеровской [10], но и для традиционных демократических государств и респектабельных международных агентств и институций. Существенная, хотя и не единственная, причина хрупкости демократических институтов легитимации заключается в том, что почти всякий коллективный выбор зависит от интерпретации правил и условий голосования и, следовательно, легко может быть подвергнут манипулированию и инструментализации.
Ещё одним направлением исследования глобальных институциональных изменений может стать анализ новых форм легитимации норм социальной справедливости, прежде всего, дистрибутивной справедливости. Способы обоснования и оценки дистрибутивной справедливости демонстрируют не просто многообразие, но и недвусмысленную зависимость от специфического историко-социального контекста: контексты семьи, родства или малой группы предполагают системы эгалитарного «выравнивания» статусов, основанные на реципрокном альтруизме и регулятивных механизмах перераспределения; контексты коллективного действия или организационного взаимодействия предполагают существования сетей обобщенного обмена и т.п. Глобальный контекст требует новых институциональных механизмов поддержания дистрибутивной справедливости, попытки закрепления которых могут быть зафиксированы на эмпирическом уровне как согласие или несогласие относительно легитимного характера тех или иных паттернов аллокации прав собственности со стороны различных социальных групп. Выражение этого согласия или несогласия принимает формы новых социальных движений, в том числе существующих исключительно или преимущественно как «межсетевые социальные движения» (internetworked social movements) и организации «виртуальной публичной сферы» [9].
Многие потенциальные индикаторы изменений в институтах легитимации требуют детальной оценки их валидности и надёжности с учётом потенциальных проблем: сравнимости измерений на локальном, национальном и глобальном уровнях, недостаточной «временной глубины» имеющихся наблюдений, неустойчивости «персонала» возникающих институциональных сообществ в условиях неоднозначности существующих критериев членства и лояльности и т.д. Однако в любом случае, анализ динамики вновь возникающих наднациональных и глобальных институтов легитимации может существенно продвинуть понимание грандиозных трансформаций, порожденных процессами де-территориализации, инфраструктурной революции в моделях коммуникации и, в пределе, становления нового «глобального гражданства».
Напомним, что внешняя институциональная среда представляет собой нормы права, экономические устои, культурные предпочтения и определяет, прежде всего, установленные общественные приоритеты. Тогда как внутренняя, формируется политическим строем, уровнем организационной культуры, личными качествами работников и руководства. Таким образом, деятельность любой организации не является изолированной, она часть институциональной среды государства. «Институциональная среда характеризуется разработкой правил и требований, которым должны соответствовать конкретные организации, если они собираются быть легитимными и получать поддержку государства» [1]. Процесс институционализации может быть представлен посредством взаимосвязей трех уровней.
Первый, самый высокий уровень представляет собой политическую, экономическую и социальную системы, в рамках которых устанавливаются обычаи, ценности, нормы поведения, передающиеся членам общества.
Второй уровень, уровень организационного поля, является той средой, в которой действуют организации, включая промышленные группы, профессиональные институты, и т.п.
Третий уровень, уровень организации. Политическая, экономическая и социальная системы влияют на создание институтов на уровне организационного поля, а организационное поле, в свою очередь, воздействует на институты на уровне отдельных организаций.
Процесс институционализации учетных практик может быть рассмотрен в контексте наиболее общих и широких норм и практик, принятых на социальном уровне. С переходом российской экономики на рыночные отношения появился конкурентный рынок, следовательно, возникла необходимость в коммерческой тайне, внедрению усовершенствованного управленческого учета, разработке новых банковских продуктов. «Предприниматель обычно сталкивается в процессе своей деятельности с противодействием внешней среды. Чтобы преодолеть это сопротивление предприниматель применяет новшества. Именно инновационный процесс, в конечном итоге, по Й. Шумпетеру, и определяет степень прогресса экономической системы» [6].