Роман Г.Н. Потанина и Н.М. Ядринцева «Тайжане» как предопределенный неуспех: поэтика замысла
Р.А. Григоренко
Аннотация
творческий фиаско писатель литература
В центре внимания находится роман Г.Н. Потанина и Н.М. Ядринцева «Тайжане» как крупнейший результат художественных исканий сибирских областников 1860-1870-х гг. В работе ставится проблема закономерности творческого фиаско соавторов, обусловленного, как показано в статье, неспособностью молодых писателей интегрировать жанровые традиции и образно-идеологические конструкты различного происхождения. «Тайжане» понимаются в этой перспективе как предвестие системного кризиса областнического проекта в литературе.
Ключевые слова: Г.Н. Потанин; Н.М. Ядринцев; областничество; роман; поэтика; хронотоп; идиллия.
Abstract
This article analyses the novel project of the leaders of Siberian regionalism G.N. Potanin and N.M. Yadrintsev which was not completed and up to 1997 was unavailable for literary scholars' reflection. Recently three fragments of the unfinished text have been found and published. The first and the largest contains a picture of a mine, the second depicts the life of Tomsk and the third spotlights the way of life and customs of Siberian merchants. Scholars have reviewed the history of the text creation, reconstructed the paths along which the main idea was changing, the thematic and aesthetic lines of the co-authors. However, a unified view on the genre nature of Potanin and Yadrintsev's work has not been elaborated, and its narrative structure has not been thoroughly studied. The very reason of how and why the regionalists' idea of the novel collapsed has never become a point for scientific discussion either. Therefore, the aim of the present article is the explanation of the creative debacle of the co-authors by analyzing the features of the architectonics of the text and its genre dominants. To conduct the research in the given direction the author appealed to the theoretical heritage of M.M. Bakhtin, N.D. Tamarchenko, Yu.M. Lotman, V.I. Tyupa. The study of the peculiarities of the Siberian chronotope in the novel required the use of research works by N.V. Serebrennikov, K.V. Anisimov and Yu.V. Shatin. Alongside with the analysis of Potanin and Yadrintsev's novel, the career of the both authors in literature was revised in the perspective of Pierre Bour- dieu's theory of literary field. The analysis revealed that the novel project by Potanin and Yadrintsev is based on two contradictory strategies: idyllic, which includes everything that refers to thesemantics of “blissful”, “dedicated”, “local”, and novelistic, which in terms of the plot presupposes hero's crossing numerous thresholds and includes sharp criticism of reality and the depiction of the main character's aspirations in other social spheres. This article proves that the unintentional undermining of the novel's viability by the authors is based on the coincidence of several factors: 1) peculiarities of the Siberian chronotope, which was mythologized and combined a number of directly contradictory characteristics in Russian literature; 2) the position in the literary circle of the both coauthors, who, as ideologically motivated provincials, aborted their attempts to “conquer” the centre; 3) the aesthetic program created by Potanin who summoned the regional writer to dedicate his destiny to the social milieu of his homeland. All mentioned above, as it is argued in the article, did not allow Yadrintsev and Potanin to build a coherent, balanced, independent main character, the main actor on the belletristic scene. Thus, the character was compelled to move simultaneously in mutually exclusive trajectories, i.e. he could not stay in Siberia, in his childhood dreams and aspirations, but also could not escape from the initial locus in order to construct his biography as a sequence of crossing the spatial and symbolic “thresholds”. It is because of this “structural” incompleteness, the pallor of the character, the absence of a complete formation in his life that the approaches to the narration did not obtain their logical and artistic completion.
Keywords: G.N. Potanin; N.M. Yadrintsev; regionalism; novel; chronotope; idyll; poetics.
В современной науке масштабное наследие лидера сибирского областничества XIX в. Г.Н. Потанина рассмотрено с нескольких точек зрения: внимание исследователей главным образом привлекал Потанин- этнограф, путешественник, публицист, фольклорист (работы М.В. Шиловского [1], А.М. Сагалаева, В.М. Крюкова [2] и др.). Однако писательская деятельность ученого в течение десятилетий не анализировалась: создававшийся совместно с Н.М. Ядринцевым в начале 1870-х гг. романный проект был недоступен, литературно-критические статьи в отсутствие серьезного, теоретически обоснованного разговора об областничестве казались маргинальными. Интерес к художественному творчеству областника усилился после того, как в 1997 г. Н.В. Серебренниковым был опубликован и прокомментирован черновик повести (романа) из сибирской жизни «Тайжане» [3]. Позднее исследователь ввел в научный оборот еще несколько фрагментов этого текста, так и не ставшего законченной эстетической целостностью [4, 5]. В ряде своих работ Н.В. Серебренников обратил внимание на приемы создания образов персонажей, стиль письма, близкий очерку и в то же время предполагающий игру-диалог с читателем [6. С. 141-142]. Особое внимание уделено в монографии истории создания текста, сотрудничеству двух мировоззренчески близких, но в художественном отношении весьма не похожих друг на друга авторов, какими были Г.Н. Потанин и его младший друг и соратник по областническому движению Н.М. Ядринцев.
Исследователи, анализировавшие эпистолярное наследие областников, отмечают «жанровую неустойчивость» черновика, заключающуюся в сочетании элементов романа-фельетона, письма и очерка [6. С. 158160]. К.В. Анисимов рассматривает «Тайжан» как попытку Потанина и Ядринцева «художественно осмыслить автобиографический материал, <...> придать ему знаковый, программный характер» [7. С. 223].
Обобщим: в настоящее время найдено и опубликовано три фрагмента «Тайжан», рассмотрена история создания текста, реконструирован путь изменения замысла, тематическая и эстетическая установки соавторов; однако не выработан единый взгляд на жанровую природу произведения Потанина и Ядринцева, не рассмотрена его художественная структура, с точки зрения мифопоэтики и не объяснены внутренние, системные причины краха романного замысла, неудачи, которую нельзя отнести на счет только нехватки таланта - причины слишком общей, неопределенной и к тому же в массе случаев не препятствовавшей появлению второразрядных, однако завершенных, а иногда и весьма популярных у публики произведений.
На настоящем этапе понимание областничества и, в частности, исследование романа Потанина и Ядринцева требуют систематизации всех современных подходов как к проблемам культурной легитимации территориальной сибирской идентичности, так и к специфической поэтике текстов, которые создавались в осваиваемых империей географических пространствах. В работах такого рода не раз реактуализирова- лось теоретико-философское наследие М.М. Бахтина. Не менее важно современное осмысление теорий знаменитого ученого, касающихся романа.
Так, Н.Д. Тамарченко недавно показал, насколько продуктивной может быть ревизия взглядов М.М. Бахтина на этот жанр. Хорошо известно, что особенности романа плодотворно раскрываются при его сопоставлении с эпопеей. Ключевыми для интерпретатора бахтинской теории оказываются следующие конститутивные слагаемые романного повествования: во-первых, стилистическая трехмерность, связанная с присущим роману многоязычным сознанием - стадиально существенно более современным, чем эпос [8. С. 70]; во-вторых, отнесенность мира персонажей и сюжетного события к «настоящему в его незавершенной современности» [9. С. 215], в- третьих, изображение героя «в исторически меняющемся пространстве и времени» [8. С. 70]. «Стилистическая трехмерность», по Н.Д. Тамарченко, - это «соотношение в нем трех типов прозаического слова и связанных с ними “плоскостей”: авторской, объектной и “внутренне диалогической” (встречи в одном высказывании на равных правах смысловых направленностей разных субъектов)» [Там же. С. 85]. Рассматривая более детально проблему романа в осмыслении Бахтина, Н.Д. Тамарченко обращает внимание на то, что хронотоп, по сути, обусловливает структуру романа и тип его героя [Там же. С. 73]. А таковым, как ранее замечал Ю.М. Лотман, рассуждая об ограниченности типов сюжетного пространства в русской литературе, во многом детерминирован романный сюжет [10. С. 715].
Опираясь на приведенные наблюдения, мы сосредоточим внимание на особенностях хронотопа, типологии героя и стиле авторов-областников. Анализ «Тайжан» в намеченной перспективе логично предварить осмыслением литературно-эстетической программы областничества, выраженной в статье Г.Н. Потанина «Роман и рассказ в Сибири» (1876), которая по существу выступила в роли комментария к романному замыслу.
Эссе областника [11. С. 18-40] представляется четкой системой тезисов, вытекающих один из другого и подчиненных общей программной идее.
Согласно первому утверждению Г.Н. Потанина, писатель должен быть областным, т. е. родиться и провести детство и юность на своей малой родине. Такое изначальное прикрепление к региону, по мнению теоретика областничества, означает, что сибирскому литератору всю жизнь следует посвятить изучению, осмыслению и решению местных вопросов. В недавней работе об этой статье областника И.А. Айзикова недаром указала, что идентификация писателя как сибирского осуществляется «через соизмерение с идеей кровной неразрывной связи литературы, автора и читателя с Сибирью, с мыслью о высоком служении ее культурному и духовному росту, изменению ее устоявшегося образа как места ссылки и каторги, нетронутых земель и никем не используемых природных богатств...» [12. С. 85].
Особенно ярко этот тезис вычитывается из осуждений Потаниным Светлова, главного героя прогремевшего в то время, но быстро забытого леворадикального романа И.В. Омулевского «Шаг за шагом» (1870):
«Понятно, что у него не могло образоваться никакой любви к этому захолустью; он собирался действовать, в Ушаковске или в другом месте, это ему было всё равно; в Ушаковск он приехал только потому, что тут жила его семья. Как живут ушаковцы, какие у них местные нужды, об этом он никогда не размышлял, - «глуповцы, как везде», думал он. Когда он въезжал в город, говорит автор, ему казалось, что если бы он мог приподнять в настоящую минуту крыши всех этих домов и проникнуть в самые задушевные помыслы их обитателей, - «немного бы нового он узнал и увидел». В столице Светлову наговорили о каком-то деле, дали ему программу, и вот он едет в свой Ушаковск выполнять её. Принимается он за свою деятельность не потому, что он долго жил рядом с ушаковцами, вместе с ними долго думая одну думу, долго мучился одними и теми же неудовлетворёнными потребностями, а только потому, что так обязывает программа» [11. С. 22].
Далее Г.Н. Потанин поясняет:
«Прочно только то, что основано на сознании самого общества; и вот для этого-то следовало бы Светлову, скромнее относясь к своей личной персоне и не преувеличивая значения своих небудничных интересов, заглянуть под ушаковские крыши и прислушаться к той жизни, которая там бьётся. Человек, принимающийся за дело без тщеславия, сознаёт, что он не больше как слуга того общества, которому служит.» [Там же. С. 24].
Из предыдущего высказывания вытекает убежденность Потанина в том, что роман о Сибири должен быть адресован местному читателю, а изображенная областная жизнь не может являться только материалом творчества, наоборот, авторский замысел должен подчиняться этой жизни, местным интересам. Можно сказать, что в статье «Роман и рассказ в Сибири» выстраивается своеобразный идеологический круг: сибирский писатель, сибирские вопросы, сибирский читатель.
Отыскивая причины отсутствия в регионе полнокровной литературной жизни, Г.Н. Потанин отмечает следующее:
«Причина этого обстоятельства, как нам кажется, заключается в особом строении сибирского общества. Как известно, в нём не было никогда дворянства, и оно состояло только из крестьян, мещан и, частью, купцов. Место дворянства, которое в России является главной движущей силой в умственном отношении, здесь занимало чиновничество; его мы обыкновенно разумели под именем образованного общества в Сибири; но только часть его и то, собственно, мелкое чиновничество, не отличающееся высоким образованием, вполне принадлежало к местному населению по своему происхождению; остальная часть была слишком удобоподвижна и так слабо привязана к краю, что не могла в отношении его играть ту же роль, какую играло в провинциях европейской России прочно привязанное к своим усадьбам дворянство» [11. С. 18].
Следовательно, для полнокровной литературной жизни в регионе необходима местная интеллигенция, которая совместит в себе сибирское происхождение и европейскую образованность. Возможно, именно потому так горячо и язвительно в статье осуждается Светлов, имеющий всё, чтобы стать достойным представителем местной образованной общественности, но вернувшийся в родной город «не с теми», по мнению критика, намерениями и убеждениями.
Учитывая постоянное, часто болезненное, внимание Потанина и Ядринцева к имперской ситуации резкого возвышения столичного центра над подчиненными ему регионами, данная литературно-критическая программа может быть прочитана с точки зрения теории социальных полей П. Бурдьё, что позволит теоретически корректно осмыслить позицию сибирского литератора.
П. Бурдьё рассматривает литературный процесс как расположение и перемещение агентов культурного производства в одном социальном пространстве, названном полем [13. С. 367-368]. Ученый выделяет две противоположные позиции, в которых может находиться литератор: место в центре поля и место на периферии [Там же. С. 368]. Под центром литературного поля логично понимать столицу, под периферией - провинцию. По мнению Бурдьё, существование в поле изначально укоренившихся сил лишает писателя, поэта и т. д. уникальности жизненного пути, заставляя выстраивать свою траекторию (как творческую, так и биографическую) по уже существующим типам [Там же]. Следовательно, для провинциального писателя траектория уже задана: ему необходимо занять место в центре литературного поля, получив «освященность», признание других писателей [Там же. С. 380-381] или любую реакцию на себя от агентов, доминирующих в поле [Там же. С. 382]. Если символическое покорение столицы - утверждение в центре поля - не случилось, то у писателя остается еще несколько стратегий поведения: выход из поля или обращение к «низким жанрам и к низким формам основных жанров («областной» или «народный» роман)» [13. С. 439-440].
Согласно теории Бурдьё, Г.Н. Потанин занимает в поле имперской литературы положение на периферии: родился в провинции [1. С. 9], выходец из казачьей военной среды [Там же. С. 14], до поездки в столицу учился в Омском военном училище [Там же. С. 16]. Поездка в Петербург не привела к вхождению в «пантеон», она не предполагала и попытку «покорения» столицы, скорее помогла Потанину понять расположение сил в поле и оценить свою позицию в нем. П. Бурдьё, рассматривая ситуацию неуспеха, указывает на ее двойственность: «...“провал” <...> может быть и добровольно претерпеваем, и избираем поневоле» [13. С. 375]. В случае Потанина и Ядринцева можно говорить о «провале» добровольном, так как областники уклонились от борьбы за столицу. Вместо этого они займутся выстраиванием литературного субполя в Сибири, выбрав вторую, по Бурдьё, стратегию поведения после неуспеха. Избранная траектория диктует иную, отличающуюся от столичной эстетику, которая и отразилась в эссе «Роман и рассказ в Сибири», ставшем своеобразным манифестом литературного областничества. И, возможно, главный упрек, адресуемый И.В. Омулевскому, заключается в том, что писатель не сумел занять центральное место в формируемом литературном пространстве.