Символисты, как старшие (В. Я. Брюсов, Ф. К. Сологуб, З. Н. Гиппиус и др.), так и младшие (А. Белый, А. А. Блок, В. В. Гиппиус и др.) утверждали индивидуальное начало в качестве главного. Они пересмотрели отношения индивида и коллектива. Символисты вывели человека за пределы общества и стали рассматривать его как самостоятельную величину, равную по значению обществу и Богу. Ценность индивидуума они определяли богатством и красотой его внутреннего мира. Мысли и чувства человека были превращены в объекты исследования. Они стали основой творчества. Внутренний мир человека рассматривался как результат его духовного развития.
Огромное влияние на символистов оказал В. С. Соловьев, сообщивший им свою веру в Софию, синтез Мудрости, Добра и Красоты, как посредник между человеком и Богом, как «Мировая душа», которая воплотилась в циклах стихов о Прекрасной Даме А. А. Блока (1880-1921), творчестве Андрея Белого (литературный псевдоним Б. Н. Бугаева, 1880-1934) и др.
Символизм был явлением неоднородным, объединившим в своих рядах поэтов, придерживавшихся самых разноречивых взглядов. Одни из символистов, такие, как Н. Минский, Д. Мережковский, начинали свой творческий путь как представители гражданской поэзии, а затем стали ориентироваться на идеи «богостроительства» и «религиозной общественности».
Для символистов, веривших в существование иного мира, символ был его знаком и представлял связь между двумя мирами. Один из идеологов символизма Д. С. Мережковский считал преобладание реализма главной причиной упадка литературы, а основами нового искусства провозглашал «символы», «мистическое содержание» («О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы», 1893).
Наряду с требованиями «чистого» искусства символисты исповедовали индивидуализм, для них характерна тема «стихийного гения», близкого по духу к ницшеанскому «сверхчеловеку».
Читателю символисты предлагали красочный миф о мире, созданном по законам вечной Красоты, изысканную образность, музыкальность и легкость слога.
"Старшие символисты" резко отрицали окружающую действительность, говорили миру "нет":
Я действительности нашей не вижу,
Я не знаю нашего века...
(В. Я. Брюсов)
Земная жизнь лишь "сон", "тень". Реальности противопоставлен мир мечты и творчества - мир, где личность обретает полную свободу:
Есть одна только вечная заповедь - жить.
В красоте, в красоте несмотря ни на что.
(Д. Мережковский)
Реальная жизнь изображается как безобразная, злая, скучная и бессмысленная. Особое внимание проявляли символисты к художественному новаторству - преобразованию значений поэтического слова, развитию ритмики, рифмы и т. д.
Новый период в истории русского символизма (1901-1904) совпал с началом нового революционного подъема в России. Пессимистические настроения, навеянные эпохой реакции 1980-х - начала 1890-х гг. и философией А. Шопенгауэра, уступают место предчувствиям "неслыханных перемен". На литературную арену выходят "младшие символисты" - последователи философа-идеалиста и поэта Вл. Соловьева, представлявшего, что старый мир на грани полной погибели, что в мир входит божественная Красота (Вечная Женственность, Душа Мира), которая должна "спасти мир", соединив небесное (божественное) начало жизни с земным, материальным, создать "Царство Божие на земле".
В годы первой русской революции (1905-1907) вновь существенно изменяется русский символизм. Большинство поэтов откликаются на революционные события. Блок создает образы людей нового, народного мира. В. Я. Брюсов пишет знаменитое стихотворение "Грядущие гунны", где прославляет неизбежный конец старого мира, к которому, однако, причисляет и себя, и всех людей старой, умирающей культуры. Ф. К. Сологуб создает в годы революции книгу стихотворений "Родине" (1906), К. Д. Бальмонт - сборник "Песни мстителя" (1907), изданные в Париже и запрещенные в России, и т. д.
Еще важнее то, что годы революции перестроили символическое художественное миропонимание. Если раньше Красота понималась как гармония, то теперь она связывается с хаосом борьбы, с народными стихиями. Индивидуализм сменяется поисками новой личности, в которой расцвет "я" связан с жизнью народа. Изменяется и символика: ранее связанная в основном с христианской, античной, средневековой и романтической традицией, теперь она обращается к наследию древнего "общенародного" мифа (В. И. Иванов), к русскому фольклору и славянской мифологии (А. Блок, М. М. Городецкий). Другим становится и настроение символа. Все большую роль в нем играют его земные значения: социальные, политические, исторические.
К концу первого десятилетия XX века символизм как школа приходит в упадок. Появляются отдельные произведения поэтов-символистов, но влияние его, как школы, утрачено.
В 1911 г. возник литературный кружок «Цех поэтов» во главе с Н. Гумилевым и С. Городецким. Членами его были в основном начинающие поэты: А. Ахматова, Н. Бурлюк, В. Гиппиус, О. Мандельштам, М. Кузмин, М. Зенкевич, Г. Иванов, Е. Кузьмина-Караваева и др. «Цех» начал издавать небольшой журнал - поэтический ежемесячник «Гиперборей». В 1912 г. на одном из заседаний кружка был решен вопрос об акмеизме - новой поэтической школе. Названием течения (от греческого akme - высшая степень чего-либо, цветущая, высшая пора, ясность) подчеркивалась устремленность его участников к вершинам искусства, его новому расцвету. В течении объединились поэты очень разные по своим идейным установкам, поэтической одаренности, творческим судьбам. В этом отношении акмеизм был еще более разнороден, чем символизм. Общее, что сблизило поэтов-акмеистов, - поиски выхода из кризиса символизма. Но создать целостную мировоззренческую и эстетическую систему поэты не смогли, да и не ставили перед собой такой задачи. Стремясь рассеять атмосферу иррационального, в которую были погружены символисты, акмеисты приняли весь реальный мир, их окружающий, - видимый, осязаемый, слышимый.
Но он оказался для них лишенным позитивного содержания: акмеистическое безоговорочное приятие мира, безоговорочное жизнеутверждение было своего рода уходом от противоречий времени, так трагически переживаемых Брюсовым, Блоком. В этом смысле они еще более далеки от социальной реальности, чем символисты.
К 1910 г., по словам Н. Гумилева, «символизм закончил свой круг развития», его сменил акмеизм. В статье «Наследие символизма и акмеизм» он так пишет об этом: «Для внимательного читателя ясно, что символизм закончил свой круг развития и теперь падает. И то, что символические произведения уже почти не появляются, а если и появляются, то крайне слабые, даже с точки зрения символизма, и то, что все чаще и чаще раздаются голоса в пользу пересмотра еще так недавно бесспорных ценностей и репутаций, и то, что появились футуристы, эгофутуристы и прочие гиены, всегда следующие за львом.
На смену символизма идет новое направление, как бы оно ни называлось, акмеизм ли (от слова акме -высшая степень чего-либо, цвет, цветущая пора), или адамизм (мужественно твердый и ясный взгляд на жизнь), - во всяком случае, требующее большего равновесия сил и более точного знания отношений между субъектом и объектом, чем то было в символизме. Однако, чтобы это течение утвердило себя во всей полноте и явилось достойным преемником предшествующего, надо, чтобы оно приняло его наследство и ответило на все поставленные им вопросы. Слава предков обязывает, а символизм был достойным отцом».
Участники группы акмеистов (Н. Гумилев, С. Городецкий, А. Ахматова, О. Мандельштам, В. Нарбут, М. Кузьмин) декларировали освобождение поэзии от символистских призывов к «идеальному», возвращение ей ясности, вещности и «радостное любование бытием» (Н. Гумилев). Акмеизму присущи отказ от нравственных и духовных исканий, склонность к эстетизму. А. Блок с присущим ему обостренным чувством гражданственности отметил главный недостаток акмеизма: «...они не имеют и не желают иметь тени представления о русской жизни и жизни мира вообще».
Впрочем, не все свои постулаты акмеисты воплощали на практике, об этом свидетельствует психологизм первых сборников А. А. Ахматовой (1889-1966), лиризм раннего О. Мандельштама (1981-1938). По существу, акмеисты были не столько организованным течением с общей теоретической платформой, сколько группой талантливых и очень разных поэтов, которых объединяла личная дружба.
Приятие земного мира в его зримой конкретности, острый взгляд на подробности бытия, живое и непосредственное ощущение природы, культуры, мироздания и вещного мира, мысль о равноправии всего сущего - вот, что объединяло в ту пору всех шестерых. Почти все они прошли ранее выучку у мастеров символизма, но в какой-то момент решили отвергнуть свойственные символистам устремленность к "мирам иным" и пренебрежение к земной, предметной реальности.
Среди акмеистов особенно был развит культ Теофиля Готье, а его стихотворение "Искусство", начинающееся словами "Искусство тем прекрасней, чем взятый материал бесстрастней", звучало для старшего поколения "Цеха поэтов" своего рода поэтической программой.
Прежде всего, среди акмеистов есть поэты, отношение которых к окружающим их предметам и любование ими носит на себе печать того же романтизма. Романтизм этот, правда, не мистический, а предметный, и в этом его коренное отличие от символизма. Такова экзотическая позиция Гумилева: Африка, Нигер, Суэцкий канал, мраморные гроты, жирафы и слоны, персидские миниатюры и Парфенон, залитый лучами заходящего солнца... Гумилев влюблен в эти экзотические предметы окружающего мира чисто по-земному, но любовь эта насквозь романтична. Предметность встала в его творчестве на место мистики символизма. Характерно, что в последний период своего творчества, в таких вещах, как "Заблудившийся трамвай", "Пьяный дервиш", "Шестое чувство" он становится вновь близким к символизму.
Акмеисты называли свое течение и адамизмом, связывая с библейским Адамом представление о мужественном, ясном, непосредственном взгляде на мир. Но идеалы акмеистов столкнулись не с абстрактным миром, а с российской действительностью, с ее глубочайшими социальными противоречиями, которые нельзя было игнорировать. Акмеисты пытались замкнуться в проблемах чисто эстетических. Не случайно, характеризуя поэзию «Цеха поэтов», Блок сказал, что акмеисты топят себя в формализме, «не имеют и не желают иметь представления о жизни и жизни мира вообще».
В отличие от акмеизма, футуризм как течение в отечественной поэзии претендовал на построение нового искусства – "искусства будущего", выступая под лозунгом нигилистического отрицания всего предшествующего художественного опыта. С 1911 г. литературные объединения футуристов появляются в России.
Футуризм был представлен несколькими объединениями поэтов. Участники группы «Гилея» Д. Бурлюк, В. Маяковский, В. Хлебников, А. Крученых, В. Каменский, Е. Гуро, и др. именовали себя кубофутуристами, будетлянами, т. е. людьми из будущего. «Мы - новый род люд-лучей. Пришли озарить вселенную» (В. Хлебников).
Были и другие группы футуристов: «Ассоциация эгофутуристов» (И. Северянин и др.), «Мезонин поэзии» во главе с В. Шершеневичем (ставшим впоследствии зачинателем имажинизма) и «Центрифуга», в которую входили С. Бобров (ее теоретик), Н. Асеев, Б. Пастернак. Для последней характерно стремление сочетать достижения символистского стиха со стихом кубофутуристическим. При крайней расплывчатости границ футуристических группировок их объединял подчеркнуто анархический характер общественных и эстетических программ.
Из всех групп, в начале века провозглашавших тезис: «искусство - игра», наиболее последовательно воплощали его в своем творчестве футуристы. В отличие от символистов с их идеей «жизнестроения», т. е. преображения мира искусством, футуристы делали упор на разрушение старого мира. Общим для футуристов было отрицание традиций в культуре, увлечение формотворчеством. Скандальную известность получило требование кубофутуристов «бросить Пушкина, Достоевского, Толстого с парохода современности» (манифест «Пощечина общественному вкусу», 1912).
Русский футуризм является логическим звеном в цепи тех течений поэзии XX века, которые во главу своей теории и поэтического творчества ставили чисто эстетические проблемы. В футуризме была сильна бунтарская формально-революционная стихия, вызвавшая бурю негодования и "эпатировавшая буржуа". Но это "эпатирование" было явлением того же порядка, как и "эпатирование", которое вызывали в свое время декаденты. В самом "бунтарстве", в "эпатировании буржуа", в скандальных выкриках футуристов было больше эстетических эмоций, чем эмоций революционных". Исходная точка технических исканий футуристов - динамика современной жизни, стремительный ее темп, стремление к максимальной экономии средств, "отвращение к кривой линии, к спирали, к турникету, склонность к прямой линии. Отвращение к медленности, к мелочам, к многословным анализам и объяснениям. Любовь к быстроте, к сокращению, к резюмированию и к синтезу: "Скажите мне поскорее в двух словах!" Отсюда и разрушение общепринятого синтаксиса, введение "беспроволочного воображения", то есть "абсолютной свободы образов или аналогий, выражаемых освобожденными словами, без проводов синтаксиса и без всяких знаков "препинания", "конденсированные метафоры", "телеграфические образы", "движения в двух, трех, четырех и пяти темпах", уничтожение качественных прилагательных, употребление глаголов в неопределенном наклонении, опущение союзов и так далее - словом все, направленное к лаконичности и увеличению "быстроты стиля".
Словотворчество было крупнейшим завоеванием русского футуризма, его центральным моментом.
С каким наслажденьем
жандармской кастой
я был бы
исхлестан и распят
за то,
что в руках у меня
молоткастый,
серпастый
советский паспорт.
Я волком бы
выгрыз
бюрократизм.
К мандатам
почтения нету.
К любым
чертям с матерями
катись
любая бумажка.
Но эту...
Я достаю
из широких штанин
дубликатом
бесценного груза.
Читайте,
завидуйте,
я -
гражданин
Советского Союза.
Необходимо выделить в особую группу еще одну разновидность русского футуризма - эгофутуристов, выступавших в Петербурге несколько раньше московских кубофутуристов. Во главе этого течения стояли И. Северянин, В. Гнедов, И. Игнатьева К. Олимпов и будущий основатель имажинизма В. Шершеневич.
Эгофутуризм по существу имел очень мало общего с футуризмом. Это течение было какой-то смесью эпигонства раннего петербургского декадентства, доведения до безграничных пределов "песенности" и "музыкальности" стиха Бальмонта (как известно, Северянин не декламировал, а пел на "поэзоконцертах" свои стихи), какого-то салонно-парфюмерного эротизма, переходящего в легкий цинизм, и утверждения крайнего солипсизма - крайнего эгоцентризма ("Эгоизм - индивидуализация, осознание, преклонение и восхваление "Я"... "Эгофутуризм - непрестанное устремление каждого эгоиста к достижению будущего в настоящем"). Это соединялось с заимствованным у Маринетти прославлением современного города, электричества, железной дороги, аэропланов, фабрик, машин (у Северянина и особенно у Шершеневича).
В эгофутуризме таким образом, было все: и отзвуки современности, и новое, правда робкое, словотворчество ("поэза", "окалошить", "бездарь", "олилиен" и так далее), и удачно найденные новые ритмы для передачи мерного колыханья автомобильных рессор ("Элегантная коляска" Северянина), и странное для футуриста преклонение перед салонными стихами М. Лохвицкой и К. Фофанова, но больше всего влюбленность в рестораны, будуары сомнительного роста, кафе-шантаны, ставшие для Северянина родной стихией.
Значительно ближе к Западу, чем футуризм Хлебникова и эгофутуризм Северянина, был уклон русского футуризма, обнаружившийся в творчестве Маяковского, Асеева и Сергея Третьякова.
Принимая в области техники свободную форму стиха, новый синтаксис и смелые ассонансы вместо строгих рифм Хлебникова, отдавая известную, порой значительную дань словотворчеству эта группа поэтов дала в своем творчестве некоторые элементы подлинно-новой идеологии. В их творчестве отразилась динамика, огромный размах и титаническая мощь современного индустриального - города с его шумами, шумиками, шумищами, светящимися огнями заводов, уличной суматохой, ресторанами, толпами движущихся масс. В последние годы Маяковский и некоторые другие футуристы освобождаются от истерики и надрыва. Маяковский пишет свои "приказы", в которых все - бодрость, сила, призывы к борьбе, доходящие до агрессивности. Это настроение выливается в 1923 году в декларации вновь организованной группы "Леф" ("Левый фронт искусства").
Не только идеологически, но и технически все творчество Маяковского (за исключением первых его лет), так же, как и последний период творчества Асеева и Третьякова, является уже выходом из футуризма, вступлением на пути своеобразного неореализма.
Маяковский вырабатывает совершенно особые приемы, создав своеобразный плакатно-гиперболический стиль, беспокойный, выкрикивающий короткий стих, "рваные" строки, очень удачно найденные для передачи ритма и огромного размаха современного города, войны, движения многомиллионных революционных масс. Это большое достижение Маяковского, переросшего футуризм, и вполне естественно, что на пролетарскую поэзию первых лет ее существования, то есть именно того периода, когда пролетарские поэты фиксировали свое внимание на мотивах революционной борьбы, технические приемы Маяковского оказали значительное влияние.
Для литературного процесса начала XX в. характерно тяготение к демократизации - творческому самоутверждению народных масс. Одновременно с деятельностью литераторов-профессионалов возникает новый тип крестьянской поэзии. Ее решительному оживлению, а главное - внутреннему росту способствовал приход в литературу талантливых выходцев из разных краев крестьянской России: из Заонежья - Николая Алексеевича Клюева (1884-1937), из Тверского края - Сергея Антоновича Клычкова (Лешенкова) (1889-1941), с рязанской Мещеры - Сергея Александровича Есенина (1895-1925), с Нижнего Поволжья - Александра Васильевича Ширяевца (Абрамова) (1887-1924) и Петра Васильевича Орешина (1887-1943).
Вместе они составили плеяду так называемых новокрестьянских поэтов. Природа их поэзии сложна. Уходя своими корнями в глубины народного - языческого и христианского - поэтического миросозерцания, она вместе с тем оказалась созвучной духовным исканиям первых десятилетий нового века.
Очередная волна народнических увлечений в интеллигентской среде этого периода диктовалась, как и прежде, теми альтруистическими настроениями, которые переживались тогда передовой молодежью, стремлением слиться с трудовой народной массой, бесправной и угнетенной, но которая в глазах молодежи являлась носительницей светлых нравственных идеалов. Вместе с тем упорный соблазн творческой интеллигенции соприкоснуться с глубинными переживаниями народного духа обусловливался и другими существенными мотивами: во-первых, предчувствием неотвратимо надвигающихся исторических катаклизмов, а во-вторых сознанием исчерпанности западных эстетических веяний.
Особое место в литературе рубежа веков заняли крестьянские поэты (Н. Клюев, П. Орешин). Не выдвигая четкой эстетической программы, свои идеи (соединение религиозно-мистических мотивов с проблемой защиты традиций крестьянской культуры) они воплощали в творчестве. Позже Осип Мандельштам в «Письме о русской поэзии» (1922) в числе четырех наиболее значительных, по его мнению, русских поэтов (наряду с Блоком, Ахматовой, Кузминым) назовет Н. А. Клюева, в десятые годы получившего известность (сборник «Сосен перезвон», 1912), в двадцатые - затравленного и в конце тридцатых - убитого, по существу, за глубинную связь его поэзии с истоками русской культуры - фольклоризм и некоторую патриархальность. «Клюев - пришелец с величавого Олонца, где русский быт и русская мужицкая речь покоится на эллинской важности и простоте. Клюев народен потому, что в нем сживается ямбический дух Баратынского с вещим напевом неграмотного олонецкого сказителя» (Мандельштам).
С крестьянскими поэтами, особенно с Клюевым, был близок в начале пути С. Есенин, соединивший в своем творчестве традиции фольклора и классического искусства (сборник «Радуница», 1916 и др.).
Неудивительно поэтому, что все мировосприятие этих поэтов оказалось насыщенным религиозной символикой. В ореоле христианского мученичества воспринимался ими и образ России. К нему они шли от апокрифов и утопий, национальную сущность которых необычно смело для своего времени обобщил Тютчев в образе «царя небесного», исходившего, благословляя, родную землю. У Есенина ее благословляет, проходя «мимо сел и деревень», крестьянский заступник «милостник Микола», у Орешина за судьбой русского пахаря следит «с косматых облаков» Христос, а по темной крестьянской избе ходят в известный час «светлые тени» ангелов. Такие образы отсутствуют у Клычкова, у него их место занято персонажами языческой мифологии («Леший», «Лада», «Купава»). Особенно богата апокрифическими персонажами поэзия Клюева. В нее он переселил весь синклит святых и мучеников с избяных и церковных икон, присовокупив к ним еще и языческих покровителей. Не следует, однако, усматривать в этом подчеркивание религиозности поэтов. Церковные образы были призваны освещать утопический идеал России, хотя образ последней представал у них не только в мистическом освещении.
В поэзии Клюева, Есенина и других поэтов крестьянской плеяды полнокровно воспроизведены живые и красочные черты деревенского быта. Употребление таких привычных атрибутов крестьянской убогости, как «сермяга», «лыко», «лапти» и пр., приобретало в их поэзии непривычное эстетическое звучание. У Клюева «Зорька в пестрядь и лыко/ Рядит сучья ракит»; «Месяц засветит лучинкой, Скрипнет под лаптем снежок».