В «Поэме без предмета» В. Перелешина нет самостоятельного сюжета героев, ее структурное единство держится единством автобиографического лирического «я», остальные персонажи тоже имеют в большинстве своем реальные прототипы и названы реальными именами и фамилиями, так или иначе отраженными в истории русского Китая. Но все-таки в тексте есть плоскость, развернутая от реальной истории литературного Харбина и Шанхая в сторону лирического сюжета.
Сюжетный стержень поэмы образует не только литературная, творческая, но и любовная биография автора Ближе всего здесь к «Поэме» из постонегинских опытов «Младенчество» Вяч. Ива-нова - автобиография в онегинских строфах.. Герои любовных сюжетов, как и остальные персонажи, названы полными именами, но проверить подлинность этих имен мы не можем, поскольку их прототипы существовали за гранью литературной и общественной жизни харбинской и шанхайской эмиграции, запечатленной в документах и мемуарах. Не упоминаются эти герои и в мемуарной прозе «Два полустанка».
Любовная линия «Поэмы без предмета» вписывается С. Карлинским в контекст гомоэротических сюжетов русской литературы [Карлинский, 1989, с. 22-23]. Первый ее эпизод - роман с умирающим от чахотки Василием Нестеренко - отсылает к «Ночам на вилле» Н.В. Гоголя. Юный Василий Нестеренко напоминает гоголевского Иосифа Вьельгорского [Там же, с. 15], а сам этот сюжет представлен в качестве идеального варианта возвышенной платонической любви - за смертью возлюбленного следует решение лирического героя уйти в монастырь. Отзвуки этого сюжета С. Карлинский усматривает в харбинском сборнике «Добрый улей» (1939) [Там же, с. 14], подписанном наряду с псевдонимом подлинным монашеским именем Перелешина - «монах Герман» [Перелешин, 1939]. Ключевые мотивы книги - смерть юноши, двойничество, монашество:
Так кто ж судил, о милый мой варяг,
Чтоб люди нас за братьев принимали,
И чтоб твоих очей морские дали Ласкали глаз моих стигийский мрак.
(Двойник, 1936)
Оттого у монаха везде кресты,
И скелет посреди жилья,
И под ним: «Не забудь, что я был как ты,
И ты будешь таким, как я».
(Над гробом, 1938)
Однако в ракурсе русско-китайской темы важнее другой, кульминационный сюжет «Поэмы без предмета», в котором любовное чувство к китайцу Лю Сину, продавцу старинных книг (6-я песня) вступает в драматическое противоречие с чувством религиозным, где берет верх то страстное раскаянье, то переживание божественного происхождения и силы земной любви:
Богооставленным Саулом, уже предобреченный царь, я исчужу вхожу в алтарь, но пенье стало смутным гулом, а над молитвой хоровой, Лю Син, я слышу голос твой (Песня 6, XXXV).
Древний Китай, старинные китайские книги, перевод поэзии с китайского на русский - все эти темы связаны в «Поэме» с Лю Сином. Через Лю Сина открывается окно в полный недоступных сокровищ мир чужой, хотя и знакомой с детства культуры. Русский Харбин, где вырос и воспитывался Перелешин, сохранял изоляцию от китайского мира, и Перелешин не упускает случая отметить не только притяжение, но и обособленность китайского и русского миров. С едва уловимой иронией прояснена этимология привычных русских топонимов Харбина: так, название русского района Модяговка (Модягово) («второй квартал по Модяговке» - песня 4, XXII) снабжено примечанием: «правильнее Ма-цзя-гоу (не то «канава семьи Ма», не то «извозчичья», по ширине не меньше Тибра. Приток реки Сунгари)» [Перелешин, 1989, с. 204].
Лю Син выводит лирического героя из замкнутого русского эмигрантского мира в стихию китайского языка, действие 6-ой и 7-ой глав разворачивается вдали от Харбина. Лирический акцент этих глав сделан на путешествиях по местам, сохранившим историю древнего Китая: парки Тай-мяо и Чжун-хай, Нань-хай, старинные монастыри в Западных холмах (Си-шань) «Мы побывали на том островке, где Вдовствующая Императрица Цы-си держала в за-ключении несчастного императора годов правления Гуан-сюй, пробежали по залам Зимне-го дворца, столь огромного, что каждый день для посетителей открывалась одна четвертая часть дворца с павильонами, дворами, мостами, галереями, сокровищами искусства» [Russian poetry..., 1987, p. 91]., Ханджоу:
В Ханджоу бывал я многократно, и если бы не Мао Цзэ-дун,
Туда побрел бы я - обратно:
Спуститься в черный Цыноньдун
Пройтись по травяным долинам с тогдашним ласковым Лю Сином, взобраться на уступы скал, где свежий ветер нас ласкал (Песня 6, ЬШ).
Любовь к Лю Сину в поэме написана не как последовательная история (четче других обозначен лишь один момент: заключение Лю Сина в тюрьму и его вызволение, остальное, включая расставание, дано лишь намеками), а как сюжет-веер, сюжет-складень «Волшебный складень» - метафора жизненного пути и путешествий в «Поэме без предмета»: «Став гражданином Парагвая, / Он часто ездит на Восток, / В Бейрут, Калькут-ту и Банкок, / потом, от скуки изнывая, / В Перу недолго погостит, / и снова в Африку ле-тит / Вот это жизнь - волшебный складень, / где рядом холод и жара» (Песня 2, LV-LVI)., сюжет-книга с путешествиями в далекие времена, когда создавались столь притягательные для поэта-переводчика памятники древней китайской поэзии. Причем погружение в другой мир, в мир утонченной восточной древности - не просто метафора, но метафора в некотором смысле реализованная, связанная с мотивами двойничества, зеркала, игрой с темой времени. Тема однополой любви, отменяя мотив вечной возобновляемости рода, позволяет «форматировать» время, прерывая неиссякаемую возобновляемость рода и тем самым переводя существование, жизнь из актуальной модальности в эвентуальность. Вот как это звучит в сборнике «Южный дом», который, наряду с 6-й и 7-й песнями «Поэмы без предмета», посвящен Лю Сину:
И к чему же так скоро устала бы
Наша кровь повторяться в веках (Усталым).
[Перелешин, 1968, с. 31]
Дорисовывая событийный сюжет «Поэмы» и стихотворного цикла «Южный дом», можно догадаться о причинах расставания лирического героя с Лю Сином, который, вопреки любви, предпочел родовое возобновление времени:
Мне, - ты скажешь, - ясно назначенье:
Я только дверь, и собрались за ней
Пришедшие родиться поколенья
Раскосых, желтых, маленьких людей (Неизбежное).
[Перелешин, 1968, с. 24]
Время «Поэмы» не возобновляемо, русский Китай Перелешина - мир нерожденных и умерших, что тематически роднит «Поэму без предмета» с «Поэмой без героя» А. Ахматовой, с поэмой «Форель разбивает лед» М. Кузмина, с пятой главой «Онегина», где Татьяна видит сон, предвещающий смерть Ленского. Но если у Пушкина, Ахматовой, Кузьмина нездешний мир, стоящий «за дверью» видимого, живописуется в балладных тонах и с привлечением интертекстуально богатых мотивов призрачности, мертвенности, невоплощенности, то «Поэма» Перелешина использует преимущественно лишь один прием: перечень, «мартиролог» погибших поэтов, в который входят и «угасшие», «замученные», «убитые», «задохнувшиеся» в России («был Гумилев убит в овраге, / погибли - «от иных причин» - Волошин, Клюев и Кузмин. / Украсил запах смердяковский / разнузданное торжество: / Есенин умер от него / и задохнулся Маяковский. <.> Конец горчайший Мандельштаму / на долю выпал.» - Песня 3, ЬУ1-ЬУП), и умерший в эмиграции Адамович («Без Адамовича в пустыне, / о, Муза русская, витай!» - Песня 2, IX), и сотни исчезнувших, пропавших харбинцев и шанхайцев, названных в поэме поименно, как в чине заупокойной службы.
Набор любовных мотивов у Перелешина нередко сочетается с мотивами храма, молитвы, рыцарского служения. Стихи «около церковных стен» - так определил Перелешин едва ли не жанровую разновидность текстов харбинского поэта С. Сергина «Меня Сергин привлекал, прежде всего, как одаренный поэт. В его стихах я скоро стал различать какую-то “двойственность”. Чаще и охотнее всего Сергин писал на темы, связанные с Церковью. <. .> То о духовнике, который боится соблазна, приходящего к не-му в образе кающейся прихожанки, то о девушке, в одиночестве молящейся в пустой церк-ви. <...> .Лучшее у него - именно стихи “около церковных стен”» [Russian poetry., 1987, p. 47]., но так можно назвать и ведущий лирический комплекс самого Пе - релешина, подражающего одновременно «Стихам о Прекрасной Даме» Блока (с их холодной петербургской каменной храмовой архитектурой) и теплым, ярким, средневеково-европейским краскам храмов Кузмина Вот лишь один из многочисленных примеров контаминации мотивов любви, молит-вы, храма, двойничества у Кузмина:
И я стою перед лампадами,
Смотря на близкий милый лик.
Не властен лед над водопадами,
Любовных вод родник велик.
Ах, нужен лик молебный грешнику
Как посох странничий в пути.
К кому, как не к тебе, поспешнику
Любовь и скорбь свою нести? (Моя душа в любви не кается, 1907)
[Кузмин, 1990, с. 31]. Герои Кузмина - «близнецы», их «двойничество» отражается зеркалами, водной гладью, живописью, полустертыми иконами и фресками, открывающими «окна» в другие, далекие, книжные миры, квинтэссенция которых - чистый мир искусства. Путешествия, «картинки на веере» Перелешина не европейские, а исключительно китайские. Словесно тема двойничества развивается у Перелешина довольно традиционно, но в оформлении она подчеркнута китайским удвоенным иероглифом си Ц - двойная радость, двойное счастье, который (тоже традиционно) используется в качестве декоративного символа для любых торжественных случаев, в первую очередь для свадьбы. Шмуцтитул с удвоенным Ш (рис. 4) предшествует началу поэмы (первой главе) и, по-видимому, относится и к общему сюжету поэмы (юность, Китай как преизбыток радости и счастья), и к сюжету любви к Лю Сину.
Рис. 4. Шмуцтитул первой главы «Поэмы без предмета» В. Перелешина (Холиок, 1989) Fig. 4. Fly title of the first chapter «Poems without a subject»
Кажется, Перелешину не хватает столь же мощного, как у Кузмина, поэтического легато, чтобы соединить все фабульно несоединимое и немыслимое как ансамбль на уровне банального, повседневного сознания темы. Но онегинская природа «Поэмы без предмета» все-таки позволяет сочетать несочетаемое. Расходясь в перспективе фабулы, противоречия соединяются в лирическом сюжете. Поэтическое легато у Кузмина достигается благодаря разнообразию жанровых форм, в том числе и твердых, которые сложно взаимодействуют внутри его стихотворных книг, скрепляются системой рефренов, преобразуются и, кроме того, всегда имеют многослойные литературные подтексты. В этом же направлении пытался двигаться и Перелешин, неустанно экспериментируя с твердыми формами (одной из которых в какой-то мере является и онегинская строфа), экзотическими рифмами, темами, умножая лексические возможности русского поэтического языка. Вот две очень характерные для Перелешина концовки (одна - сонетная, вторая - с зеркальной звуковой антиметаболой на конце) из той же посвященной Лю Сину книги «Южный дом»; тема обеих концовок - двойственность и взаимообращенная связь как героев, так и стихотворных строк:
Я озеро, которому, как Китеж,
Твоя судьба навек обручена.
Я зеркало, но и дойдя до дна,
Ты жадности безумной не насытишь,
Отныне знай: ты будешь жить вдвойне,
И наяву, и в этой глубине (Сонет).
[Перелешин, 1968, с. 17]
О, нам бы плыть неведомо куда,
В какое бездорожье голубое,
Под дальний гул растущего прибоя - Но только так бы плыть, чтобы всегда И в море нас, и в мире было двое (Другу).
[Там же, с. 29]
На исходе ХХ в. онегинский образец оказался продуктивным для объемного лиро-эпического произведения из восьми песен, вместившего не только личные лирические воспоминания о стране, где автор провел полную драматических переживаний юность, но воссоздавшего ту погибшую (во всяком случае, для русских) культуру Китая, которая была «ласковой мачехой» русской эмиграции. С литературоведческой точки зрения «Поэма без предмета» Перелешина дает возможность наблюдать поздний этап онегинской традиции, развивавшейся по линии акмеизма: это лирическое собрание экфрасисных миниатюр внутри большой формы; имитация разноязычия (с главным акцентом на китайском) внутри традиционного русского поэтического языка; игра с твердыми формами стиха; опыт создания сложной композиции, где к основному тексту притягиваются примечания, мемуарная проза, стихотворные сборники, тематически пересекающиеся с поэмой. Будучи коллажем «компактных фрагментов», такая композиция допускает «соединение разнородных начал», тематических и формальных. В соответствии с онегинской традицией все это представлено стихами, прозой и значимой пустотой, зияющей не только на стыке фрагментов, но и на стыке языков.
История, биография и фарфоровая чашка в мемуарной книге «Два полустанка»
Несмотря на то, что мемуарная проза Перелешина «Два полустанка» органично дополняет «Поэму без предмета», она может прочитываться и самостоятельно. Прозаический текст отличается от лирического по своим принципам: проза фак - тографична, в ней автор осторожнее в оценках тех или иных исторических событий и лиц, точно называет даты, источники той или иной информации; «Два полустанка» - «летопись» еще в большей степени, чем «Поэма без предмета», по-летописному названа уже первая глава мемуаров - «Откуду начну плакати».
«Онегинская» лирическая форма позволяет Перелешину в «Поэме без предмета» быть стилистически раскрепощенным, употреблять такие словесные формы, которые в мемуарной прозе окружены ироническим контекстом. Саркастически вспоминая встречу с Рерихом в Христианском союзе молодых людей (ХСМЛ), Перелешин описывает рериховские полотна: «Еще запомнилась «Твердыня Тибета» (монастырь на каком-то глубоко осмысленном черно-синем фоне), «Матерь Мира» (загадочный персонаж псевдо-буддийской мифологии, некто вроде Софии Премудрости Божьей; «Мир», конечно, через «и с точкой»)» [Russian poetry…, 1987, p. 42], между тем «мир» через «и с точкой» - лейтмотивное слово (как уже упоминалось выше) «Поэмы без предмета».