САКРАЛЬНАЯ ЗНАЧИМОСТЬ ИМЕНИ СОБСТВЕННОГО В ФИЛОСОФСКИХ ТРАДИЦИЯХ И В ХУДОЖЕСТВЕННОМ ТЕКСТЕ
Е.Ф. Косиченко
доктор филологических наук, доцент, заведующая кафедрой общего и сравнительного языкознания Московского государственного лингвистического университета
В статье сравниваются подходы к пониманию природы личного имени, характерные для русской и западной философии конца XIX - начала XX вв. Отмечается, что западная ономастическая традиция, уходящая корнями в логическую теорию Дж. С. Милля, резко противостоит русской традиции, у истоков которой стояли богословы П. Флоренский, С.Н. Булгаков, А.Ф. Лосев. Вместе с тем обращение к примерам из романов английского писателя XX в. Г Грина показало, что вне зависимости от культурной принадлежности человека мышлению свойственно отождествлять имя и именуемый объект.
Ключевые слова: ономастика; именование; личное имя; художественный текст; правильность имен.
Sacred nature of personal names in philosophy and fiction
E.F. Kosichenko
Doctor of Philololgy (Dr. habil.), Associate Professor, Head of the Department of General and Comparative Linguistics, Moscow State Linguistic University
The article provides a brief coverage of the major theories of proper names developed by the most outstanding philosophers of the 20th century and differentiates between the western onomastic tradition that roots itself in J.S. Mill's logical approach to naming, and the Russian approach originated in spiritual concepts by P Florensky, S.N. Bulgakov, A.F. Losev. It is specified that regardless of the culture human mind tends to identify the name with its bearer.
Key words: onomastics; naming; personal name; fiction; conventional and natural naming.
Введение
На современном этапе развития науки имя собственное входит в область интересов преимущественно лингвистических дисциплин: языкознания, лингвокультурологии, психолингвистики, социолинггвистики, межкультурной коммуникации и переводоведения. Данные области гуманитарного знания уделяют внимание разным аспектам функционирования имен собственных в языках и культурах, а именно - рассматривают различные вопросы, касающиеся роли имен собственных в сохранении и трансляции культуры, обращаются к проблеме вторичного именования и оценочности, затрагивают некоторые аспекты перевода имен собственных и т. д.
Однако исторически имена собственные привлекали внимание в первую очередь философов и логиков, которые сосредотачивались на роли имени в познании. Вопросы о природе именования и о том, познаваема ли вещь через свое имя, были впервые поставлены Платоном в диалоге «Кратил». Участников данного диалога - Кратила и Гермогена - интересовала проблема о «правильности имен», т е. о том, присущи ли имена каждой вещи от природы или они являются результатом общественного договора. Кратил полагал, что «у каждой вещи есть сущность», а правильность имени в том, что «оно покажет, какова вещь», в то время как Гермоген придерживался мнения о том, что «никакое имя никому не врождено от природы, но принадлежит на основании закона и обычая тех, которые этот обычай установили и так называют» [Платон 1936, с. 37, 48]. Именно данная дискуссия между Кратилом и Гермогеном послужила источником многих философских, лингвофилософских и лингвистических концепций, начиная с периода Средневековья и до наших дней.
1. Философский взгляд на природу именования
Идеи Платона получили развитие в XI-XII вв. в спорах так называемых реалистов и номиналистов, по-разному отвечавших на вопросы о природе божественной сущности и о возможности существования от общего до материального. Номинализм развивал идею о том, что вещи существуют до понятий, в то время как реализм декларировал возможность существования общих понятий (универсалий) отдельно от вещей, приводя в качестве примера реально существующие мысли о божественном разуме. В XII в. П. Абеляром была предпринята попытка объединить позиции номиналистов и реалистов в философии концептуализма, согласно которой общее существует в самих вещах и выделяется умом в процессе изучения вещей, т. е. общее существует концептуально. Свое дальнейшее развитие концептуализм получил в начале XX в. в философии имени собственного Х. Джозефа, полагавшего, что индивиды - носители одинаковых имен - не могут иметь одинаковую природу, однако могут обладать похожими свойствами (concepts) [Joseph 1916, с. 31-32].
В конце XIX - начале XX вв. вопрос о природе именования решался в рамках логического направления. Важным этапом становления данного направления стала книга Дж. С. Милля «Система логики» (1843), где автор декларировал, что имена собственные выполняют исключительно «назывательную» (denotative) функцию, в отличие от имен нарицательных, которые выполняют также «подразумевающую» (connotative) функцию. С этой точки зрения, назывательная функция обеспечивает способность имен собственных вызывать у человека мысли об объекте, однако не меняет их сущности как бессодержательных единиц языка [Mill 1974]. Взгляды английского ученого легли в основу ономастической традиции в западной философии, представители которой понимали имена собственные исключительно как средства именования живых объектов и референции к ним. В рамках данной традиции наибольшую известность получила концепция немецкого логика Г. Фреге, полагавшего, что имя не дает оснований судить о сущности своего носителя, оно позволяет установить референт, но не сообщает ничего о его природе [Фреге 1997]. Данный взгляд представлен в частном случае семантического треугольника, который Г. Фреге считал применимым к именам собственным. В отличие от основного треугольника, вершины которого соединены сплошными линиями, семантический треугольник, относящийся к именам, содержит только одну сплошную и две пунктирные линии, что означает отсутствие прямой связи между языковым знаком (именем) и понятием, а также между языковым знаком (именем) и объектом именования.
2. Имя собственное в лингвофилософии
В лингвистику идеи Дж. С. Милля (1806-1873) пришли, в частности, благодаря А. Гардинеру, который в своих рассуждениях опирался на структуралистское разграничение языка и речи и предложил концепцию «воплощенных» (embodied) и «развоплощенных» (disembodied) имен. Воплощенные имена понимались философом как функциональные единицы, относящиеся к конкретным индивидам, в то время как развоплощенные имена мыслились как явления языка и сущности, не имевшие естественной связи с объектом именования [Gardiner 1940]. Идеи Дж.С. Милля получили преломление также в аналитической концепции языка Р Карнапа, в казуальной теории референции С. Крипке, в концепции «раннего» Л. Витгенштейна. В целом, в рамках западного ономастического направления имена собственные рассматриваются как знаки, передающие информацию о своих носителях, но не открывающие путь к познанию их природы.
Западному подходу к вопросам именования можно противопоставить взгляды представителей русской религиозной философии того же периода (конец XIX - начало XX вв.), А.Ф. Лосева, П. Флоренского, С.Н. Булгакова, заложивших принципиально иную ономастическую традицию и опиравшихся на идею Платона о том, что имя может присваиваться людям и вещам на основании их существенных характеристик.
В частности, русский религиозный философ П. Флоренский (1882-1937) писал о том, что «Имя - тончайшая плоть, посредством которой объявляется духовная сущность». Проанализировав ряд православных имен с точки зрения судеб их носителей - выдающихся исторических личностей, богослов пришел к выводу о том, что в имени «выражается тип личности, онтологическая форма ее, которая определяет далее ее духовное и душевное строение» [Флоренский 2000, с. 40].
Философия имени С.Н. Булгакова (1871-1944) базируется на концепции имяславия, в которой раскрывается авторская философию слова. В целом полагая, что всякое слово есть имя, С.Н. Булгаков, тем не менее, ставит вопрос об отличии собственных и нарицательных имен, особо отмечая единичность имени собственного, его «фатальный, определяющий, характер» [Булгаков 1999, с. 130]. Противоречие между идеей о единичности имени и множественности личностей, обозначаемых одним и тем же именем, решается С.Н. Булгаковым через наделение имени способностью определять состояние своего носителя, но не его сущность. Согласно его концепции, человек облекается в имя, подобно тому, как он облекается в плоть, и данное человеку имя становится воплощением определенного духа, который развивает в некотором заданном направлении» [Булгаков 1999].
В религиозной философии А.Ф. Лосева (1893-1988) имя трактуется как «смысловое выражение, или энергия предмета» и «предполагает живую интеллигентную индивидуальность» [Лосев 1997, с. 188]; при этом философия языка сводится к философии имени. Таким образом, можно говорить о двух ономастических направлениях, которые сформировались в западной и русской философии на рубеже XIX и XX вв. и заложили основы для будущих лингвистических исследований. Западная философия и западная лингвистика объединили различные теории и концепции, связанные общей идей о том, что имя собственное - это особый тип языкового знака, который необходим для того, чтобы указывать на объект, который способен пробуждать ассоциации с этим объектом, но который связан с объектом условной связью, поэтому не содержит информации о его сущности. Для русской и советской философии имени свойственно усматривать в ономастических единицах языка глубокое содержание, которое проявляется в определенных условиях и определяет сознание и поведение человека. Данный подход не только в значительной степени определил специфику современной отечественной ономастической традиции, но и представлен в ряде работ современных западных лингвистов, обративших внимание на то, что именно восприятие имени как особого знака нашло выражение в многочисленных культурных и религиозных обрядах [Wilson 1998; Bright 2003].
3. Текстообразующий потенциал имени собственного как сакрального знака
В данной части статьи анализируются отрывки из нескольких произведений английского писателя XX в. Г. Грина, демонстрирующие, что и в современном мире имя собственное часто воспринимается как сакральный знак, т е. своего рода священный символ, обладающий свойствами оберега и способный менять судьбу человека. Обращение к творчеству Г. Грина обусловлено его неоднозначным отношением к духовной жизни, в том числе к религии, что отмечает, в частности, американский писатель Пол Сэрокс (Paul Theroux), подчеркивающий, что принятие Г. Грином католичества стало вызовом, проявлением несогласия со своей семьей (и страной), и делало его грешником в своих собственных глазах:
I think his conversion to Roman Catholicism was an act of rebellion - against a family (and a country) that saw Catholics as exotic and suspect and sinister. It also gave him a sense of sin, so his villains are not simply wrong - they are wicked and evil (URL: movies2.nytimes.com/books/00/02/20/ specials/greene-theroux.html).
В контексте поиска Г. Грином ответа на вопрос о роли религии в жизни человека его отношение к личному имени как сакральной сущности привлекает особое внимание. Наиболее показательными в данном отношении являются романы «Сила и слава», «Человек внутри», «Конец одного романа», «Человеческий фактор», чье идейное содержание отчасти сводится к тому, что личное имя является талисманом человека, его вторым «Я».
Так, в романе «Человеческий фактор» Г. Грин неоднократно вербализует идею о том, что личное имя может быть известно только «своим», и пока оно не выходит за пределы «своего» круга, носитель имени остается в безопасности:
`Good night, Maurice.' The use of the name was a sign of love. Endearments - dear and darling - were everyday currency to be employed in company, but a name was strictly private, never to be betrayed to a stranger outside the tribe [Greene 2005а, c. 63].
Поскольку роман «Человеческий фактор» рассказывает о жизни двойного агента, в тексте особо подчеркивается, что для представителей этой профессии не существует «своих» и экспликация имени даже среди друзей равносильная провалу:
Nobody called Daintry by his first name because nobody knew it. <...> Daintry was glad Percival was there, for nobody seemed to know Percival's name either [Greene 2005а, c. 20-21].
В романе «Сила и слава», повествующем о превратностях судьбы католического священника в Мексике 1930-х гг. личное имя главного героя вовсе не упоминается, что сохраняет ему жизнь на протяжении всего повествования.
Помимо того, что личное имя является оберегом человека, обращение по имени свидетельствует о наличии близких отношений. В приводимом ниже примере девушка по имени Синтия неожиданно для окружающих называет коллегу Артура Девиса по имени и тем самым дает окружающим основания полагать, что его ухаживания увенчались успехом.
`Arthur is not well. Colonel Daintry wants to see you.' For a moment Castle wondered who the hell Arthur was; he was unused to thinking of Davis as anyone but Davis. Was Cynthia, he wondered, beginning to yield at last to the long siege? Was that why she now used his Christian name? [Greene 2005а, c. 118].
В одной из своих работ В.Н. Топоров говорит о существовании в каждой культуре имен, которые «доросли» до эстетически отмеченного и семантически выделенного образа [Топоров 2010]. В англоязычной традиции по целому ряду известных причин особое место занимает имя Елизабет. Данное имя происходит от др.-евр. Elisheba - рус. «мой бог поклялся» или «клятва бога моего» [Рыбакин 2000], носителем этого имени были многие великие женщины Англии.
В романе «Человеческий фактор» средством создания романтического образа героини выступает производное слово Elizabethian:
It was a pity that her spelling was so bad, but perhaps there was something Elizabethan about her spelling as well as about her name [Greene 2005а, c. 40].
В произведении «Человек внутри» имя Элизабет принадлежит главной героине, и не только выступает средством создания художественного образа (выражено словами у девушки не могло быть другого имени), но также определяет специфику композиционного построения романа: персонаж по имени Эндрюс дает Елизабет обещания, которые впоследствии вынужден выполнять (звучание имени придало ему сил):