Огромная польза открытия сущности, таким образом, состоит в том, чтобы объяснить понятия интеллекта и познания, которые в противном случае являются самопротиворечивыми, и показывать, как возможно для животного сознания эта трансценденция актуального.
Понятие сущности также полезно для того, чтобы покончить со спорным вопросом о первичных и вторичных качествах материи и передать его в ведение естествознания, к которому он относится. Это настоящая глубокая проблема, в которую не могут внести ясность ни логические уточнения, ни психологический анализ, а именно: проблема, что представляют собой элементы материи, как благодаря расположению и движению этих элементов массивные тела приобретают разнообразные свойства? Натурфилософы должны, если смогут, поведать нам, как устроена материя; поскольку они, подобно всем остальным, должны начинать с изучения свойств и поведения обычных тел, сопоставимых по масштабу с человеческими восприятиями, будет только справедливо предоставить им время, вплоть до бесконечности, чтобы они могли прийти к определенным выводам. Но вопрос о первичных и вторичных качествах, как он обсуждается в современной философии, ( ложная проблема. Она основывается на том представлении, что данные чувств могут и должны быть элементом объектов природы, или по крайней мере в точности подобны ее элементам. К примеру, объектом природы является хлеб, который я ем, и современные психологи предполагают, что этот объект состоит или должен состоять их моих тактильных ощущений, ощущения цвета, температуры, движения и удовольствия от поедания его. Однако вскоре выясняется, что удовольствие и цвет обратимы в зависимости от состояния моего аппетита и пищеварения, безотносительно к каким-либо изменениям в самом объекте. В процессе еды (что упустили из виду эти психологи), я определенно уверен в этом объекте, знаю его местоположение и продолжаю свидетельствовать его тождественность. Хлеб для животной веры и есть тот предмет, который я ем, являясь причиной его исчезновения для моей субстанциальной пользы, и хотя язык неуклюже выражает эту уверенность, которая глубже, чем язык, я могу перефразировать это, заявляя, что хлеб ( это та субстанция, которую я могу есть и превращать в мою собственную субстанцию. Когда я беру и откусываю его, я определяю его тождественность и место в природе, а преобразуя его, я доказываю его существование. Если бы психологические критики опыта прошли мимо этой животной веры в факт, как они это делают в теории, сама их теория оказалась бы без точки приложения, они не понимали бы того, о чем они говорят, и на самом деле вообще не говорили бы ни о чем. Их данные не имели бы никакого места, никакого контекста. Фактически они продолжают неправомерно постулировать хлеб так, как это делают животные, а затем, пользуясь своим человеческим умом, удаляют из его описания соответствующие цвет и удовольствие просто как воздействие на них, отождествляя сам хлеб с гипостазированным остатком их описания ( формой, весом и плотностью. Но каким же образом могут некоторые данные, будучи постулированы, порождать другие, совершенно от них отличные, современные им или им предшествующие? Очевидно, что эти так называемые первичные качества являются всего-навсего теми сущностями, которые привычка или наука систематически использует для описания вещей; между тем вещи улетучились, а их описание, неважно в каких терминах, должно стать необоснованным и бесполезным. Всякое знание природы и истории стало игрой мысли, утомительным образом воображения, в котором тупое суеверие заставляет меня верить, что некоторые последовательности образов совершеннее, чем другие.
Вследствие того, что не выделены сущности, философы самыми разными способами разрабатывают бесперспективную идею, будто в чувствах нет, ничего, чего не было бы в вещах. Либо восприятие и познание (то есть животная вера) интерпретируются как интуиция, так что вещи должны быть наглядно скомпонованы из элементов человеческого дискурса, так как если бы их субстанция состояла из образом, сложенных как колода карт, или же идеи приходится трактовать как привнесенные из внешнего мира и продолжающие качества вещей, как если бы органы чувств были просто порами в коже, через которые эманации вещей в готовой форме могли проникать в сердце или в мозг, в темных кавернах которых они могли бы, вероятно, противоестественно сочетаться, порождая чудовищное потомство фантазий и заблуждений, но на самом деле как для зрения, так и для мышления требуются сложные телесные механизмы, и ландшафт, каким его видит человек, не в меньшей мере человечен, чем космос, каким его конструирует философия, ( мы знаем насколько все это творение человека. Постепенно накапливаются свидетельства, доказывающие, что ни одно качество в объекте не является подобием какого-либо датума чувств. Ничто данное не существует. Например, рассмотрим воду, которая кажется холодной для одной руки и теплой ( для другой. Какой следует называть воду ( теплой или холодной? Безусловно, и той, и другой, если мы стремимся к полному описанию ее при всех отношениях и проявлениях. Но если то, что мы ищем, ( субстанция воды, свойства, которые оказались относительными для моих органов чувств не могут быть «реальными» качествами» этой субстанции. Их источник (а предполагалось, сто они имеют источник) соответственно переносится в другое место. Вероятно, «реальный» холод может чувствоваться в теплой руке, а «реальное» тепло ( в холодной или же, соответственно, в холодных и теплых проводящих участках мозга, или «в душе» ( субстанции, которая может одновременно хранить тепло и холод в разных своих отделах. Или же, возможно, душа ( это последовательность тепла и холода, каждое из которых является чувством, которое самостоятельно само по себе, однако в таком случае другая душа должна была бы наблюдать, помнить и заимствовать эти существующие чувства и вообще знать, что это такое. Если это ( прошло, как может интуиция обладать ими сейчас? Если это наличные данные интуиции, должны ли они были существовать прежде и только в какой-нибудь другой форме, а не в той, в какой я воспринимаю их сейчас, хотя я их уже не воспринимаю?
Идея, что знание ( это интуиция, что она должна достигать внутренних качеств объекта или вообще не располагать никаким объектом, кроме очевидного датума, не проведена с должной строгостью. Если бы это было сделано, от нее можно было бы вскоре отказаться. Даже отдающие наибольшую дань мифологии философы не считали, что рудиментарные витальные чувства, такие как удовольствие или голод, должны происходить от внешних источников того же качества. Платон в одном месте говорит об уме, что на необъятных небесах должны разливаться его потоки, подобно разлитым там потокам света, откуда ничтожный человек может заимствовать свою скромную долю. Однако он отказывается распространить этот принцип на боль, удовольствие или голод. Он не утверждает, будто мои жалкие страдания и удовольствия могут быть чем-то иным, чем каплями, которые мы впитываем из огромного космического резервуара этих чувств, или что испытываемое мной кратковременное чувство голода никогда не могло само создать свои свойства, а должно быть только частью божественного голода, вечно терзающего все небо, перенесенной в мой смертный живот. Но это именно тот принцип, согласно которому, как считали и продолжают считать его искренние почитатели, свет, пространство, музыка, разум должны пронизывать космос, как представляет им это их интуиция.
Это ( детская иллюзия, и если мы уже однажды выявили сущность, она представляется странным объектом поклонения. Сущности, данные в интуиции, не скопированы с какого-то прототипа. Разум, музыка, пространство и свет моего воображения ( сущности, не существующие нигде. Их интуитивное восприятие столь же духовно и личностно, как боль, наслаждение, голод, и столь же мала вероятность того, что они взяты на каком-то складе подобных сущностей в большом мире. Это маячные огни моего воображения, подобные другим элементам дискурса. Им не нужно предварительно существовать ни в объектах, ни в органах чувств. Вообще не существуя, они не могут быть причинами своего появления. Ни впрыскивание под кожу существующего треугольника, ни придание мозгу треугольной формы нимало не поможет представить треугольник интуиции. Но если некая материальная вещь, называемая треугольником, будет помещена передо мной на соответствующем расстоянии, мои глаза и мозг сделают все остальное, и дорогая Евклиду сущность предстанет перед очами моей души. Никакая сущность никогда не явится просто потому, что в мире существует множество ее гипостазированных примеров; живое тело должно породить интуицию и в ней продолжиться, вызывая определенный спонтанный образ. Разум ( это способность давать имена при наличии раздражения. Всякое восприятие и мысль ( это возгласы и толкования, извлеченные из души живого существа. Они самобытны, хотя и не новы. Подобно чувствам влюбленных; нормальные стадии развития животных, жизнь которых содержит в себе этот внутренний поток образов и тенденций воображения, смешанный со слабыми и сильными эмоциями и монотонными телесными ощущениями: ничто во всем это дискурсе не является пассивной копией каких-нибудь существований.
С другой стороны, если так называемые первичные качества, представленные как пространственные образы, являются такими же символами, как вторичные, то вторичные, рассмотренные как индикаторы, являются столь же истинными, как первичные. Они тоже описывают какие-то особенности в объекте, которые имея отношение ко мне, могут иметь огромное значение, а имея отношение к чему-нибудь в строении объекта, могут быть важным индикатором его природы, подобно зеленому цвету у винограда. Качества, в наибольшей степени относительные и обратимые, подобно таким, как приятное и неприятное, хорошее и дурное, являются подлинными качествами вещей в определенных отношениях. Все они могут стать, посредством благоразумного критицизма и оценки, истинным выражением жизни природы. В определенное время у них есть входы и выходы, и, будучи чисто субъективными, они открывают панораму мира или представляют карикатуру на него, которые не менее интересны и выразительны оттого, что они результат чистого эготизма. Художники занимают свое место, и животная душа является одним из художников.
Есть поговорка, что подобное познается подобным, и, как всякое утверждение, иногда оно справедливо, впрочем, как и противоположное ему. Сходные умы могут понимать подобные вещи и могут понимать друг друга в этом смысле, они могут разделять мысли друг друга, предугадывать их. Это происходит, потому что сходные органы при аналогичной стимуляции порождают сходные интуиции, обнаруживающие ту же самую сущность: подобное познает подобное благодаря действенному со-чувствию и идеальной согласованности. Но в чувственном восприятии несходное познает несходное. Здесь нет приспособления органа к похожему органу подобно настройке клавиш инструментов: скорее здесь имеет место приспособление к разнообразным событиям вокруг или отдаленным фактам разного масштаба; образы, опосредующие это знание, совершенно несхожи с обозначаемыми ими событиями. Нелепо было бы ожидать, чтобы цветок имитировал или копировал почву, климат, влажность, свет или даже семя и сок, которые определяют развитие его ростка: но цветок требует все эти действующие силы в качестве предварительного условия и даже является их индикатором - индикатором, который может стать знаком и средством познания, если он используется аналитически мыслящим наблюдателем в качестве определенного признака. Каждая данная сущность обычно является истинным знаком объекта или события, которые привлекают внимание животного, когда проявляется эта сущность: как вполне истинно то, что мышьяк ядовит, так и то, что перец обжигает, хотя свойства быть жгучим или быть ядовитым едва ли могут быть составными частями этих субстанций или копиями этих частей. Окружение определяет условия, при которых возникают эти интуиции, психея ( наследственная организация животного ( определяет их форму, а первоначальные условия жизни на земле, несомненно, определили, какие психеи возникнут и получат распространение. Возможно, многие формы интуиции, которые не в состоянии вообразить человек, представляют другим животным умам факты и ритмы природы, в которых она как бы комментирует саму себя. Считать, что некоторые из этих комментариев являются поэтическими, а другие ( буквальными, нет оснований. Можно предполагать, что все они являются по форме поэтическими (интуиция ( поэзия в действии) и все они экспрессивны по функции, обращены к фактам природы в своего рода человеческой и моральной перспективе, как и поэзия.
Абсурдность стремления обладать интуициями вещей достигает своей кульминации, когда мы спрашиваем, будут ли вещи, если никто не смотрит на них, выглядеть так же, как обычно. Безусловно, они будут тем, что они есть, но будет ли их внутренняя сущность в зависимости от того, смотрят ли на них или нет, похожей на подобные сущности, которые могут разглядеть глаза того или другого вида, смотрящие на них, ( это пустой вопрос. Не подобие, а соответствие или уровень адаптации делают язык выразительным, а выражение ( истинным. Мы прочитываем природу подобно тому, как англичане привыкли читать по-латыни, произнося слова в соответствии с английским произношением, но хорошо их понимая. Если бы были утрачены все традиции латинской эуфонии, не было бы никакого способа выявить, в каком отношении английское произношение является искаженным, хотя здравомыслящий человек и предполагал бы, что римляне ведь не могли говорить с оксфордским акцентом. Так, каждый вид животных, каждое чувство, опыт и наука на любой своей стадии читают книгу природы в соответствии со своей фонетической системой, не имея никакой возможности заменить ее на естественные звуки. Однако это положение, безнадежное в одном отношении, в отношении практики является удовлетворительным и к тому же иногда просто забавным, и делает опыт более разнообразным, даже если не более веселым; возможно, доморощенный акцент, как при изучении латыни, делает обучение более привычным и привлекательным, приохочивает нас к чтению.
Именно благодаря тому, что образы, данные в ощущениях, столь своеобразны и причудливы, понимание может увеличивать знание, корректируя, комбинируя или игнорируя эти явления. Чувственные качества, подобно прозвищам, хороши дома, когда требуется не последовательное и точное описание вещей, а только известные сигналы. Однако, если речь идет об общественных занятиях, должны применяться более серьезные и общепризнанные символы, и они образуют то, что мы называем наукой. Здесь описание является не менее символичным, но более точным и подробным. Оно может также быть связано ( как в оптике и психологии ( с тем, что обнаруживается отличие образов чувств от их первичного назначения служить живым отражением вещей, и мы можем тогда также осознать, что наш непосредственный опыт ( не что иное, как трамплин для прыжков в воду, о чем мы едва ли догадывались, стоя на нем перед тем, как погрузиться в мир. На самом деле это была, по сути, теоретическая высота, пункт, служивший для того, чтобы подкрепить и подготовить нас к этому погружению. Символы чувств поэтому в наибольшей степени соответствуют своим объектам на определенном расстоянии, в тех масштабах, в которых мы сталкиваемся с ними в нашей повседневной деятельности. В науке аналогии и гипотезы не в меньшей степени, чем микроскопы и телескопы, предоставляют нам идеи о более близких и более отдаленных вещах. Так, тепло и холод, ощущаемые одновременно в одной и той же воде, более непосредственно информируют меня об отношении воды к моим рукам, чем о моей температуре, моем мозге, моей интуиции, хотя эти вещи также вовлечены в это событие и могут быть обнаружены в нем наукой. Но наука и ощущения, хотя и различаются по своим возможностям, совершенно подобны в отношении своей истинности; и воззрения, развиваемые наукой, хотя они более глубоки и обширны, тем не менее представляют собой все же воззрения: основные планы, вертикальные разрезы и геометрические проекции замещают мгновенные образы. Все интуиции, чувственные ли они или мыслительные, являются теоретическими. Все они являются соответствующими представлениями обстоятельств, из которых они появились, на основе определенного метода и в определенной шкале и могут быть использованы для истинного описания этих обстоятельств, но, как и при использовании любого языка или техники искусства, требуется опыт и умение в употреблении уже готовых символов и для приведения в соответствие образа и обстоятельства, слова и факта.
Понятие сущности также приносит облегчение философу, уставшему от многих других проблем, ( еще в больше мере схоластических и искусственных, ( относительно ощущений и идей, частного и общего, абстрактного и конкретного. В сущностях, как они даны, таких различий не содержится: все они одинаково непосредственны и одинаково бестелесны, одинаково непосредственны и одинаково совершенны. Ничто не может быть более действительным и специфическим, чем какое-нибудь неприятное внутреннее чувство, вместе с тем ничто не может быть в меньшей степени наглядным в отношении чего-либо дальнейшего или более неуловимым в своем значении, быть более эфемерным показателем процессов и событий, которые оно не раскрывает, но из которых состоит вся его субстанция. Самая ясная идея ( например, геометрическая сфера ( и вместе с тем самая далекая от ощущений (если под ощущениями мы имеем в виду образы, актуально представляемые внешними органами чувств) является именно таким свободно проносящимся мимо наличием, схватываемым и снова утрачиваемым, сущностью, которая сама по себе ничего мне ни говорит ни о своей обоснованности, ни о мифе фактов, где она могла бы быть применена. Все эти преходящие различения являются внешними по отношению к сущностям, которые представляют собой только данные опыта. Эти же различения заимствованы из разнообразных внешних отношений, существующих между фактами, некоторые из них принадлежат сфере психики, другие ( материальной сфере, но ни одно из них никогда не бывает дано в интуиции. Психологи не проводят различия между фактами психики, а именно между теми интуициями, в которых являются сущности, и самими этими сущностями, и то и другое может называться одними и теми же именами; двойная двусмысленность, которая впоследствии позволяет метафизику посредством двойного гипостазирования датума утверждать, что материальная вещь и психическое явление представляют собой один и тот же данный факт. Мы можем простодушно говорить о данных фактах, имея в виду факты, постулированные в предыдущих восприятиях, или те факты, о которых шла речь в предыдущем дискурсе, однако никакой факт не может быть данным фактом в смысле датума интуиции. Эти различия целиком и полностью основываются на отношениях между фактами, которые не даны. Часто они могут действительно выражать относительные пределы интуиций или тот способ, с которым они занимают свое место в общих событиях природы или возникают в теле животного. Однако в отношении сущностей, которые представляют собой исключительно термины действительной мысли, они совершенно неприменимы.
Предположим, например, что я вижу желтое, что мои глаза открыты и что передо мной цветок лютика; в этом случае моя интуиция (а не сущность «желтое», которая является датумом) называется ощущением. Если я снова вижу желтое, но с закрытыми глазами, интуиция обозначается как идея или видение, хотя нередко в том, что обозначается как идея, желтое не появляется, это только слова. Если же я вижу желтый цветок с открытыми глазами, но лютика нет, интуиция называется галлюцинацией. Эти различные ситуации представляют интерес и заслуживают различения в оптике и медицинской психологии, но они не имеют значения для рассмотрения опыта с позиции скептицизма. Какое знание я могу получить, когда я просто вижу желтое: открыты мои глаза или закрыты, бодрствую ли я или сплю, какие функции могут быть характерны для лютиков в психофизической корреляции, есть ли в мире что-либо физическое или что-либо психическое, существует ли вообще мир? Эти идеи ( чисто конвенциональны, они представляют собой приобретенные знания или приобретенные иллюзии. Эти внешние обстоятельства независимо от того, истинны ли они или ложны, не могут ни в малейшей степени изменить сущность, которую я имею перед собой, ни характер ее реальности, ни ее статус по отношению к моему интуитивному восприятию ее.
Предположим на этот раз, что я на море и чувствую, что корабль качает. Это чувство называется внешним восприятием, но если я чувствую тошноту, мое чувство называется внутренним ощущением или эмоцией, или интроспекцией, но есть незадачливые психологи, которые отсюда делают вывод, что в то время как качка корабля является чем-то физическим и просто явлением, тошнота ( нечто психическое и абсолютно реальное. Откуда эта предвзятость в распределении метафизических достоинств между одинаково очевидными вещами? Каждая сущность, которая является, является именно такой, какая она есть, поскольку ее явление определяет все ее бытие, которым она обладает и которое есть она. Ничто данное не является ни физическим, ни психическим в том смысле, что по своей природе, является вещью или мыслью, это именно качество бытия. Сущности (такие, как «качка»), которые в конечном счете будут использоваться для описания материальных фактов, даны в интуициях, которые являются ментальными в такой же мере, как те, которые предоставляют психологические термины для описания ментального дискурса. С другой стороны, сущности (такие, как «тошнота»), возможно, применяемые в первую очередь для описания дискурса, в такой же мере отмечают переломные моменты в течении природы, как те, которые непосредственно применяются для описания материальных фактов, поскольку дискурс имеет место в животных, которые подвергаются материальному воздействию. Но в обоих случаях интуиции - которые образуют дискурс и психическую сферу ( не могут быть даны интуиции. Они положены в памяти, в ожидании, в психологии эмоций (dramatic psychology). Качка, которую я ощущаю, называется физической, поскольку сущность передо мной ( например, пересечение цветных плоскостей ( служит для регистрации и обозначения гораздо более сложных и продолжительных движений корабля и волн, а тошнота, которую я тоже испытываю, называется психической, поскольку она ни о чем не сообщает (если только не вмешивается, с явно преобладающим чувством времени, изменения и опасности, поскольку она в значительной мере состоит в ощущении того, как это долго продолжается, как я расстроен, как плохо я себя чувствую.
Опять-таки, если я однажды вижу желтое, мой опыт обозначается как конкретное впечатление, и его объект ( желтое существует итак же конкретен, но если я снова вижу желтое, оно таинственным образом становится универсалией, общей идеей и абстракцией. Но для интуиции датум всегда остается в точности тем же самым. Никакая сущность не является абстрактной, но ни одна из них также не является и конкретной вещью или событием, ни одна из них не является объектом веры, восприятия или стремления, занимающими определенное положение в контексте природы. Даже интуиция, хотя она является событием, не может стать объектом влечения или восприятия; и ее условное место в истории, если ее постулировали, и верили, что она имела место, приписывается ей только из вежливости по месту и времени ее физической поддержки, подобному тому как в некоторых странах жена берет себе фамилию мужа. Воспринимаемыми частностями являются не данные интуиции, а объекты животной веры, только они являются существующими вещами или событиями, на которые реагирует животное и которым оно приписывает сущности, которые при этом возникают в его воображении. Эти данные интуиции являются универсалиями; они образуют элементы такого описания объектов, какое возможно в данное время. Но они никогда не являются ни самим этим объектом, ни какой-либо частью его. Сущности не выводятся и не абстрагируются из вещей; они даны до того, как вещь может быть четко воспринята, поскольку они являются терминами, используемыми в восприятии; однако они не даны до тех пор, пока внимание не направлено на вещь, которая слепо предполагается в процессе действия; они выступают как откровения или как оракулы, посылаемые данной вещью душе и представляющие ее там символически. Сама по себе, как может по размышлению позволить нам признать взвешенное суждение, каждая сущность является позитивным и цельным предметом. Не может быть, чтобы для опыта что-либо могло быть более конкретным или индивидуальным, чем это точное и цельное явление передо мной. Поскольку эти сущности никогда не были частью каких бы то ни было воспринимаемых объектов, невозможно, чтобы они были абстрагированы из них. Поскольку они являются очевидными и непосредственными данными, им даже не может быть присуще такое врожденное несовершенство, как хромота, которую мы можем чувствовать в сломанном колене или в части чего-то уже знакомого, как целое; но данные сущности действительно являются воображаемыми, они несубстанциальны. В этом смысле они представляются чуждыми и неестественными животному, намеревающемуся действовать среди вещей, не осознавая их как явления. Какими бы призрачными ни представлялись они его инстинкту, они являются совершенными образами, не содержащими ничего абстрактного и скрытого в своей специфической природе. Абстрактное представляет собой категорию, вторичную по отношению к интуиции и применимую только к терминам, таким как числа и другие символы математики, целенаправленно замещающие другие сущности, данные ранее, которые их подсказали. Но даже эти технические термины являются абстрактными только случайно и по своей функции; они обладают собственной конкретной сущностью и являются конститутивными элементами четко определенных структур в своей собственной сфере бытия, образуя формы и градации, подобно музыке.
Подобным образом ничто, данное в ощущениях или в мыслях, само по себе не является ни в малейшей степени неотчетливым. Неопределенность является случайным качеством, о котором можно сказать, что данное явление обладаем им в отношении к объекту, предположительно относящемся к другой сфере детерминации, подобно тому как в Гамлете облако ( это только неясный верблюд и неясная куница, а для художника-пейзажиста ( это вполне определенное облако. Неопределенное ( это слишком неопределенное только для какой-то предполагаемой цели, и философы, которым присуща мания точности, которые считают неопределенным всякий дискурс, если это дискурс относительно чего-либо из мира практики, подобны критикам, которые считают все цвета и формы неопределенными, если их коснулась воздушная перспектива или если они опоэтизированы богатой палитрой воображения и экспрессии. Такого рода неопределенность представляет собой совершенство суждения, ибо знание заключено в том, чтобы становиться подобными им. Если бы стандартом артикуляции в науке была артикуляция существования, наука была бы недоступна живой душе, а если и была доступна, то была бы бесполезна, потому что мысль ничего не приобрела бы для себя благодаря мысленному представлению механизма, без адаптации его масштаба и перспективы к природе мыслящего.
Если инстинкты человека были бы хорошо приспособлены к его условиям, его мысли не казались бы путаными, хотя и не будучи более точными. Фактически интуиция является наиболее живой при погоне или в случае опасности как раз тогда, когда возможны ошибки, и любая очевидная сущность может быть скоропалительно связана с объектом. Если объект не удостоверит ее, возникнет конфликт, и она будет оставлена. Сущность, какой бы очевидной она ни была, может быть даже объявлена несуществующей или непостижимой, если она не может быть целиком и полностью сопоставлена с субстанцией объекта, за которым ведется охота, который затем пожирается. Голодный номиналист может сказать себе: «Если окраска фаза не представляет собой составную часть птицы, откуда он ее взял? Разве я не смотрю на то самое существо, за которым гонюсь и надеюсь теперь съесть? Если мои зубы и руки наверняка ничего не могут добавить к субстанции, в которую они вцепятся, каким образом могут сделать это мои глаза сейчас? Поэтому, если какой-либо предполагаемый образ не может быть утвержден как составная часть моего объекта, я, должно быть, ошибаюсь, предполагая, что я вообще вижу такого рода образ». Такова же аргументация примитивного художника, который, зная, что у человека два глаза, а на руках по пять пальцев, не может согласиться с тем, что его образ может быть не таким полным. Таким образом, палочка этой королевы Мэб, интуиции, преобразуется крайней материалистической философией в язык или в щупальца и нужна для того, чтобы дотягиваться до объекта и ощупывать его, выявляя его внутренние свойства и структуру. Но это волшебная палочка, и она вызывает только фантастические и бессмысленные видения, забавные и созданные хорошим настроением. Если философ когда-либо воображает, что он постиг находящуюся перед ним вещь в действии, значит, эта палочка ударяет его по носу. Интуиция обманывает, будто оно обогащает его, а природа, которая нашептывает ему на ухо все эти сказки, смеется над ним и одновременно расточает ему ласки. Правда, это благой вымысел, потому что мечты, которые природа пробуждает в нем, очень ему по душе, и вымыслы, которые она сочиняет для его блага, ( шедевры ее искусства. Люди практики презирают поэзию поэтов, но им нравится их собственная поэзия. Они станут стыдиться развлечений, которые могут противоречить их устремлениям, вводить их в заблуждение относительно течения событий, но они всей душой отдаются бесхитростным обманам чувств, которые они почти признают за фикции, и даже ранним мифам и религиям человечества. Их они считают достаточно истинными для практически и моральных целей. Их игровая форма является удобным резюме для фактов, которые слишком сложно понять. Это обычная поэзия наблюдения и поведения. Воображение дезорганизует поведение, только если оно дает выражение пороку, но и в этом случае этот порок творит зло, а не воображение.
Даже философы, когда они стремятся к простоте и экономии, иногда приходят к отрицанию непосредственного. Это обожествление фактов, представляющее собой преклонение перед рассудительностью, и настраивает их против их собственных чувств, и против разума, которому служит рассудительность, если она вообще служит чему-нибудь. Наверное, они объявляют о своей неспособности упорядочивать образы с помощью меньшего числа определений, чем, по их мнению, обладают материальные вещи. Если материальный треугольник должен иметь четко определенную форму (хотя при непосредственном рассмотрении материя может уклоняться от подобных ограничений) или если материальный дом должен иметь определенное число кирпичей и определенный оттенок цвета в каждой точке своей поверхности, то откровенный эмпирик, подобно Беркли, будет склонен отрицать, что он сможет располагать идеей треугольника без подобных определенностей зрительных образом, et cetera. В то же время, однако, каким бы четкими ни были его зрительные образы, определенно, что он никогда не мог бы иметь, даже в непосредственном восприятии, образ, точно определяющий все кирпичи или все оттенки любого дома, или точную меру любого угла. Сам Беркли, как я подозреваю, тайно ориентировался на сущность, которая в каждой степени своей условной определенности является своим собственным стандартом полноты. Но данные сущности имеют любую степень неопределенности по отношению к материальным или математическим объектам, которые они могут символизировать и которым Беркли хотел уподобить их в своем непродуманном номинализме. Он почти превратил данные сущности в субстанции, чтобы они заняли место тех материальных вещей, которые он отрицал. Каждая сущность, безусловно, не может быть двумя противоположными сущностями одновременно, но определения, делающие каждую сущность именно тем, что она есть, лежат в царстве сущности, бесконечном континууме дискретных форм, а не в царстве существования. Сущности, чтобы являться, не должны просить позволения у того, что существует, или рисовать его портрет, тем не менее здесь они имеются в таких градациях и в таком числе, какие только может предоставить им интуиция. Их корни в материи или их значении в познании могут быть открыты не путем их гипостазирования.